Стихотворения и поэмы (основное собрание) - Иосиф Бродский

лжецу всегда несчастия дороже:

они на правду более похожи.

Романс

Актер изображает жизнь и смерть,

натягивает бороду, парик.

-- Попробуйте однажды умереть! -

знакомый Лжец открыто говорит.

Он вечно продолжает свой рассказ,

вы -- вечно норовите улизнуть.

Заметив вас, он хочет всякий раз

о вашей жизни что-нибудь сболтнуть.

Он вводит вас в какой-то странный мир

сквозь комнаты дремучие, как лес,

он прячется за окнами квартир,

выкрикивает издали: Я здесь!

Все правильно. Вы чувствуете страх,

все правильно -- вы прячете свой взор,

вы шепчете вослед ему -- дурак,

бормочете -- все глупости и вздор.

Друзья мои, я вам в лицо смотрю,

друзья мои, а вас колотит дрожь,

друзья мои, я правду говорю,

но дьявольски похожую на ложь.

11. Комментарий

Шаги и шорох утренних газет,

и шум дождя, и вспышки сигарет,

и утреннего света пелена,

пустые тени пасмурного дня,

и ложь, и правда, что-нибудь возьми,

что движет невеселыми людьми.

Так чувствуешь все чаще в сентябре,

что все мы приближаемся к поре

безмерной одинокости души,

когда дела всё так же хороши,

когда всё так же искренни слова

и помыслы, но прежние права,

которые ты выдумал в любви

к своим друзьям, -- зови их, не зови,

звони им -- начинают увядать,

и больше не отрадно увидать

в иной зиме такой знакомый след,

в знакомцах новых тот же вечный свет.

Ты облетаешь, дерево любви.

Моей не задевая головы,

слетают листья к замершей земле,

к моим ногам, раставленным во мгле.

Ты все шумишь и шум твой не ослаб,

но вижу я в твоих ветвях октябрь,

все кажется -- кого-то ты зовешь,

но с новою весной не оживешь.

Да, многое дала тебе любовь,

теперь вовеки не получишь вновь

такой же свет, хоть до смерти ищи

другую жизнь, как новый хлеб души.

Да, о Лжеце. Там современный слог

и легкий крик, но не возьму я в толк,

зачем он так несдержан на язык,

ведь он-то уже понял и привык

к тому -- хоть это дьявольски смешно -

что ложь и правда, кажется, одно,

что лживые и честные слова

одна изобретает голова,

одни уста способны их сказать,

чему же предпочтенье оказать.

Как мало смысла в искренних словах,

цените ложь за равенство в правах

с правдивостью, за минимум возни,

а искренность -- за привкус новизны.3

Пусть говорит Усталый Человек.

Чего мне ждать от этаких калек,

опять пойдут неловкий стихи,

чуть-чуть литературщины, тоски;

когда-нибудь коснешься тех же мук,

и городских элегий новый звук

опять взлетит. Ну, вот и цель и хлеб:

к своим ногам вымеривать их цепь,

к своей судьбе -- и поперек и вдоль

у всех у них одна и та же боль.

12. Городская элегия

(Романс Усталого Человека)

Осенний сумрак листья шевелит

и новыми газетами белеет,

и цинковыми урнами сереет,

и облаком над улочкой парит.

И на мосту троллейбус тарахтит,

вдали река прерывисто светлеет,

а маленький комок в тебе болеет

и маленькими залпами палит.

И снова наступает забытье,

и льется свет от лампы до бумаги,

глядят в окно на странное житье

пугающие уличные знаки.

Комком бумажным катится твой век

вдоль подворотен, вдоль по диабазу

и в переулках пропадает сразу.

А ты смотри, ты все смотри наверх.

Хоть что-нибудь увидишь в небесах,

за новыми заметишь облаками.

Как странно обнаружить на часах

всю жизнь свою с разжатыми руками

и вот понять: она -- как забытье,

что не прожив ее четвертой части,

нежданно оказался ты во власти

и вовсе отказаться от нее.

13. Комментарий

Читатель мой, куда ты запропал.

Ты пару монологов переспал,

теперь ты посвежел -- сидишь, остришь,

а вечером за преф или за бридж

от нового романса улизнешь,

конечно, если раньше не заснешь.

Так, видимо, угоднее судьбе.

О чем же я горюю, о себе.

Пожалуй, нет. Привычно говорю.

Ведь я и сам немногое дарю,

привычно говорю: читатель где!

И, кажется, читаю в пустоте.

Горюй, горюй, попробуем сберечь

всех персонажей сбивчивую речь,

что легче, чем сулить и обещать,

чем автора с героями смешать,

чем вздрагивая, хмыкая, сопя

в других искать и находить себя.

Горюй, горюй. Сквозь наши времена

плывут и проползают имена

других людей, которых нам не знать,

которым суждено нас обогнать,

хотя бы потому, что и для нас

трудней любить все больше каждый раз.

Итак, за сценой нарастает джаз,

и красные софиты в три луча

выносят к рампе песню Скрипача.

14. Романс Скрипача

Тогда, когда любовей с нами нет,

тогда, когда от холода горбат,

достань из чемодана пистолет,

достань и заложи его в ломбард.

Купи на эти деньги патефон

и где-нибудь на свете потанцуй

(в затылке нарастает перезвон),

ах, ручку патефона поцелуй.

Да, слушайте совета Скрипача,

как следует стреляться сгоряча:

не в голову, а около плеча!

Живите только плача и крича!

На блюдечке я сердце понесу

и где-нибудь оставлю во дворе.

Друзья, ах, догадайтесь по лицу,

что сердца не отыщется в дыре,

проделанной на розовой груди,

и только патефоны впереди,

и только струны-струны, провода,

и только в горле красная вода.

15. Комментарий

Он отнимает скрипку от плеча,

друзья, благодарите Скрипача.

Так завернем в бумажку пятаки

и -- в форточку. И взмах его руки

на дне двора беспомощно мелькнет,

он медленно наклонится, вздохнет

и, растянув в полуулыбке рот,

упавшие монеты подберет.

Вот вспоминай года после войны.

По всем дворам скитаются они,

и музыка ползет вдоль темных стен

то дважды в день, а то и трижды в день.

Свистят, свистят весь день смычки калек,

как будто наступает новый век,

сплошное пенье, скрипки, кутерьма,

и струнами опутаны дома,

и всё смычки военные свистят,

и пятаки по воздуху летят.

Как учит нас столетье выбирать

тот возраст, где удачней умирать,

где целый дом роняет из окна

тот возраст, где кончается война,

тот возраст, где ты шествовал меж пуль.

Ты голову просовываешь в нуль,

просовываешь новую тоску

в нуль с хвостиком, а хвостик -- к потолку.

Но где они, куда они ушли

и где твои слова их не нашли.

Ведь это все звучало не вчера,

и, слыша только скрипки со двора,

сквозь эти дни все рушится вода.

К каким делам мы перешли тогда.

Была ли это правда, или ложь,

теперь наверняка не разберешь,

но кто-то был правдив, а кто-то лжив,

но кто-то застрелился, кто-то жив,

а кто играет до сих пор в кино,

но остальные умерли давно.

Но был другой -- таким и надо быть -

кто ухитрился обо всем забыть,

своей игрой столовые пленяв.

Живи, живи. Мы встретимся на днях.

Живи в послевоенных городах,

играй в столовых, вечером -- в садах,

играй, играй провинциальный вальс

и мальчикам подмигивай -- для нас.

Твой день пройдет, мелькнет, как легкий тур

среди смычков, огней, клавиатур,

провинциальный клен прошелестит,

и женщина знакомая простит,

и Бог простит безумный краткий век

военных и заслуженных калек,

и ты уйдешь, не задолжав за хлеб,

но искус у окна преодолев...

16

И продолжать осмеливаюсь я.

Вперед, моя громоздкая ладья,

читатель мой, медлительность прости,

мне одному приходится грести.

Вот Арлекин в проулок повернул,

а Лжец Поэту ловко подмигнул

и, за руку схватив, повлек в проход,

за ними увязался Дон Кихот.

И вот они уже у входа в бар.

Усталый Человек на тротуар

бессильно опустился и заснул,

а дождь все лил, и разносился гул

дневных забот. Скрипач висел в петле.

А мы поговорим о Короле.

17. Баллада и романс Короля

Баллада

Жил-был король, жил-был король,

он храбрый был, как лев,

жил-был король, жил-был король,

король без королев.

Он, кроме хлеба, ничего

не ел, не пил вина,

одна отрада у него

была: война, война.

И день и ночь в седле, в седле,

и день и ночь с мечом

он мчался, мчался по земле,

и кровь лилась ручьем

за ним, за ним, а впереди

рассветный ореол,

и на закованной груди

во мгле мерцал орел.