Драма жизни Макса Вебера - Леонид Григорьевич Ионин

благодаря Отто Гроссу через посредство Эльзы Яффе. Но это произошло через десять лет после «отцеубийства», и реакцию Вебера на психоаналитические построения Гросса (с. 173) диктовало не столько зрелое размышление, сколько раскаленная ревность. Нам же надо выяснить, как и когда случилось, что в сознании Макса Вебера-младшего произошла коренная смена ценностей, он утратил «улыбающуюся терпимость», как это сформулировала Марианна, по отношению к собственным и чужим слабостям и внутренне присвоил себе право судить и наказывать других, и прежде всего собственного отца.

Напомню, что сдержанно критические суждения пока еще относительно свободомыслящего Вебера о духовной атмосфере дома Баумгартенов относятся либо к 1883/84 г., когда он проходил одногодичную службу в Страсбурге, либо к 1885 г., когда он там же готовился к унтер-офицерскому званию, либо к 1887 г., когда он проходил еще один курс и получал звание обер-лейтенанта ландвера. Первый и последний варианты по ряду причин маловероятны – так что это был скорее всего 1885 г. Женитьба, когда он уже выглядит строгим моралистом и рабом этического закона, состоялась в 1893 г. За эти восемь лет (с 1885 г.) мировоззрение Вебера изменилось глубоким образом. Изменилось не только содержательно, но даже стилистически. Достаточно сравнить здравый и точный функциональный стиль соображений относительно жизни баумгартенского дома и вычурно символистский стиль письма Марианне. Марианна в мемуарах старается показать, что эти изменения естественны, ибо отец фактически становился все хуже в своем поведении и отношении к матери, а Вебер-младший все больше и лучше понимал как благородство и высокие достоинства матери, так и безобразное с точки зрения новейших веяний поведение отца. Вебер активнее проникался требованиями движения за равноправие женщин, за допуск женщин к образованию и на гражданскую службу. В эту эпоху раннего феминизма Вебер частично под влиянием Марианны, но и независимо от нее становился постепенно едва ли не бо́льшим феминистом, чем сами тогдашние феминистки (поэтому он впоследствии так неистово обрушился на Руге). Постепенно в его сознании полюс матери и Марианны становился светлым полюсом мира, а полюс отца – темным и черным. К тому же, если предположить, что в этом совершенно зрелом возрасте и в профессорском звании он уже знал тайну матери, легшую тревожным знаком на всю ее жизнь (а он, конечно же, ее знал), он мог бы своего легкомысленного отца отождествить еще и со «сладострастным негодяем» Гервинусом. Тогда контраст становился еще сильнее.

Глубинный психологический механизм такого рода изменений умел показать Фрейд. Схематически это выглядит, согласно очерку Фрейда «Достоевский и отцеубийство», примерно следующим образом. Отношение мальчика к отцу амбивалентно: с одной стороны, существует любовь к нему и преклонение перед его силой и мужественностью, ребенку хочется быть таким, как отец; с другой – ребенок ненавидит отца и хочет его устранить, поскольку отец является его соперником в борьбе за любовь матери. Это называется «идентификация с отцом» и «эдипов комплекс». В определенный момент ребенок начинает понимать, что попытка устранить отца как соперника встретила бы сопротивление со стороны отца и наказание путем кастрации. Это называется «комплекс кастрации». Из страха перед кастрацией, то есть из боязни потери мужественности, ребенок отказывается от планов по обладанию матерью и от ликвидации отца.

Не следует, конечно, представлять себе ребенка хладнокровным киллером, который готовит ликвидацию отца и намеревается изнасиловать мать, а затем по зрелому размышлению понимает, что с отцом ему, к сожалению, не справиться, и откладывает этот план. Все происходит на уровне бессознательного, а на уровне рассудка выступает в каком-то совершенно ином виде, как, например, в том, что описан Марианной: отец – плохой, мать – хорошая, сын заступается за мать. Фрейд назвал специфическую констелляцию переживаний, составленную из любви мальчика к матери и соперничества с отцом в связи с этим, эдиповым комплексом, отсылая к древнегреческому мифу о царе Эдипе. Эдип убил своего отца, не зная, что это его отец, и стал мужем своей матери, не зная, что это его мать. А в мифах сформулированы в некотором смысле антропологические константы, постоянно воспроизводящиеся с большей или меньшей выразительностью и полнотой в реальных человеческих судьбах. Блокировка планов мальчика по устранению отца в большинстве мужских биографий оказывается неизбежной. Но даже будучи блокированы, эти планы не исчезают бесследно, а являются, согласно Фрейду, основой возникновения чувства вины и поэтому готовности к наказанию, к тому, что обязательно должна последовать кара. Прежде всего со стороны отца (хотя и не обязательно только отца). Каждая кара является, пишет Фрейд, в основе своей кастрацией и как таковая – осуществлением изначального пассивного отношения к отцу. «В конце концов и судьба – всего лишь более поздняя проекция отца»[6]. Доктор Фрейд описывает здесь модельный случай, который, так сказать, представляет, демонстрируя больного по имени Достоевский. Но, как поясняет Фрейд, нормальные явления, происходящие при формировании совести, в принципе носят такой же характер. Нам можно на этом основании прийти к выводу, что Вебер осуществил «преступный акт отцеубийства» и дальнейшая его судьба предопределена этим актом, точнее, его внутренней психической переработкой в бессознательном. И не важно, что ни первопреступление, ни эдипов комплекс, ни идентификация, ни комплекс кастрации к тому времени, хотя уже, наверное, обнаружены Фрейдом, но еще систематически не описаны и мало кому известны. Это, повторю, не важно. Механизмы бессознательного работают независимо от их познанности и познаваемости.

Из воспоминаний Марианны возникает простая схема того, что в свете понятий фрейдовской теории можно назвать отцеубийством: отец – консерватор, ретроград, домашний тиран, мать – чистая душа, посвятившая себя Богу и благотворительности, угнетаемая и тиранизируемая отцом, сын – любимец матери, отвечающий ей сыновней любовью и желающий спасти ее от тирании отца. Сын нападает на отца с упреками, отец возражает, нервный сын распаляется и выталкивает отца за дверь. То, что отец умер, не имеет отношения к ссоре. На это есть медицинские естественнонаучно фиксируемые причины. У сына чистая совесть. Он не виноват в этой прискорбной смерти и поэтому может спокойно ехать на отдых в Испанию.

«По-фрейдистски» все это формулируется совсем иначе. Сын любит мать и хочет спасти ее от отца и владеть ею, отец стоит на пути этой любви, и сын желает устранить отца, но боится наказания – кастрации. В ссоре сын убивает отца, но им овладевает чувство вины. Как говорит Фрейд в очерке о Достоевском, «отношение между личностью и отцом как объектом превратилось, сохранив свое содержание, в отношение между Я и Сверх-Я. Новая постановка на второй сцене»[7]. И эта постановка не кончается похоронами и поездкой на отдых, она – навсегда. Она становится судьбой. Практически вся дальнейшая