Объект «Зеро» - Сергей Волков

Вечером, при свете заходящей Эос, мне сделали операцию – почистили колено. Ради такого дела пришлось разрешить вколоть обезболивающее. Правда, все равно было так больно, что меня держали трое санитаров.

Арабку в хиджабе зовут Фейрюза. Она когда-то в молодости закончила ветеринарные курсы и теперь помогает нашим самодеятельным врачам. Говорит, что еще немного – и мне пришлось бы отрезать ногу. Гноя, говорит, вышло пол-литра. Но прогноз, говорит, благоприятный. Что ж, спасибо тебе, Фейрюза-ханум. Без ноги мне было бы жить весьма затруднительно, нога – не палец, регенерации не подлежит.

8 сентября 2204 года

Первая ночь на Медее, которую я проспал целиком, без бреда наяву, без пробуждений от боли, без жутких сновидений, всю, до самого утра. Нога заживает. Побаливает, конечно, но заживает. Правда, Изольда Ивановна говорит, что колено вряд ли будет нормально сгибаться, нужно потом, на Земле, пройти курс ортопедической терапии, ну да это уже мелочи.

Завалы вокруг модуля разобраны. Живых больше уже не ищут – бессмысленно. Погода по-прежнему стоит теплая и ясная, но на всякий случай Сокол отдал добровцам распоряжение строить хижины и навесы, в первую очередь для колонистов с детьми. С Земли новостей никаких. Забыла о нас Земля. Или, что гораздо вероятнее, ей не до нас. И это пугает еще больше. Что могло случиться такого, чтобы в двадцать третьем веке люди забыли о без малого миллионе попавших в беду сопланетников? Что?

А еще утром пришла Акка. Комендант колонии, майор ВКС Анна Морозова. Села рядом, взяла мою руку, погладила. Я спросил:

– Как дела, Аня?

Она в ответ промолчала, только сжала губы. Ну еще бы, разве ж она когда пожалуется?! Как там Лускус сказал – «айрон-мейден»? Точно – она, железная дева. Домина Анна.

Если честно, то выглядит Акка не очень. Устала она до крайности, в глазах лед, вокруг – морщинки. Так ничего и не сказала, только на прощание улыбнулась:

– Выздоравливай скорее, Клим.

Больше сегодня ничего писать не буду…

11 сентября 2204 года

Выполз на свет божий, опираясь все на тот же костыль, что смастерил в самом начале для меня Лускус. Голова кружится, ноги не держат, но все равно как приятно вновь стать прямоходящим!

Пейзаж вокруг разительно переменился. Громада модуля выглядит теперь несколько иначе. Биопласт весь вытек, оставив после себя большие разноцветные гниющие лужи, и добровцы взялись за обшивку. Повсюду, насколько хватает глаз – хижины, хижины, хижины, выстроенные из листов этой самой обшивки. Горят костры, суетятся женщины, бегают детишки, греются в лучах солнца, точнее, Эос, старики.

Над плоскогорьем стоит зловоние – биопласт разлагается, отравляя воздух вокруг. К мерзкому запаху тлена примешивается гарь от костров, пряные ароматы цветущих трав и вонь фекалий. Наверное, так пахло в поселениях людей древности.

Река теперь жестко разделена на участки. Там, где она выходит из леса, отгорожена проводами питьевая зона. Ниже по течению – детский участок для купания, еще ниже – купальни для взрослых. Ну, а на излучине отведено место для сброса нечистот и по берегам выстроены многочисленные общественные уборные. Справлять нужду в иных местах колонистам строго запрещено. Конечно, так не экологично, но, с другой стороны, если бы не река, мы бы уже погрязли в собственных нечистотах, а это гарантированная эпидемия.

В лесу раздается стук топоров дровосеков – колонии нужно топливо для костров и жерди для строительства каркасов хижин. В качестве орудий лесорубы используют любые мало-мальски подходящие железки, затачивая их о камни.

Лускус, пришедший меня проведать, рассказал, что здешний лес очень похож на земной где-нибудь в предгорьях Кавказа. Деревья в основном двух типов – одни довольно высокие и кряжистые, с твердой красноватой древесиной и бурыми ланцетообразными иглами вместо листьев, их называют каменными соснами; другие имеют более тонкие стволы, разлапистые, с мелкой кучерявой листвой на концах ветки. Они образуют труднопроходимые заросли, и лесорубы прозвали их плетунами. Кроме того, всюду довольно густой подлесок, состоящий из высокой жесткой травы и кустарников.

Живности в лесу мало, и все больше мелкая. Однажды подростки, устроившие экспедицию в глубь зарослей, наткнулись на здоровенного – метра четыре в длину – неповоротливого зверя, похожего на ящера, по крайней мере, он был покрыт чешуей. Слава богу, тварь оказалась травоядной, никаких агрессивных намерений не выказала, дала на себя посмотреть и скрылась в чаще.

Длиннокрылые птицы, стаи которых в первые дни кружили над модулем, оказались падальщиками. За цвет оперения и пронзительные крики колонисты прозвали их черными чайками. Сейчас они пируют внизу, под Обрывом, поедая тела погибших. Это ужасно, но монголы, для которых такой вид погребения привычен, успокаивают людей.

Еще один момент, о котором нельзя не упомянуть, – мы обрастаем. Лица мужчин покрываются щетиной, а кое у кого уже отросли приличные бороды. Некоторые пытаются бриться, используя самодельные опасные бритвы, а большинство ходит как есть. И если поглядеть со стороны на полуголых, сверкающих от пота бородатых добровцев, тащащих гурьбой какую-нибудь балку от модуля, вспоминается античная история – рабы, пирамиды, улыбка Сфинкса…

На этом, собственно, и заканчивается мой рассказ о тех страшных днях. Я постарался уйти от эмоций и изложить события максимально достоверно и точно. Однако даже сейчас, по прошествии времени, пережитое тогда прорывается наружу сквозь время, которое все лечит, и сквозь те роговые наросты объективного цинизма, что украшают сегодня мою душу.

Я сознательно не стал описывать, как на моих глазах люди сходили с ума, как взрослые, сильные мужчины рыдали, точно дети, над телами своих близких, как умирали от боли и кровопотери раненые.

Но один случай врезался в память навечно. Среди тысяч и тысяч тех, кто разыскивал своих родных и друзей, мне запомнилась совсем юная, лет восемнадцати, девчушка.

Тоненькая фигурка в серебристом комбинезоне Корпуса спасения, совсем детское личико, рыжее пламя волос. Она металась меж завалов, переворачивала трупы, заглядывала в лица выживших и все повторяла:

– Харви, Харви…

Вечером второго дня она нашла Харви. Бронированная дверь отсека разрубила его пополам, и надо думать, что умер он быстро, без мучений.

Она не плакала, нет. Обняла то, что осталось от парня, я имею в виду – верхнюю часть, и пошла. А дойдя до Обрыва, вдруг взвизгнула:

– Харви!!!

И бросилась вниз, прямо в пылающий закат…

24 сентября 2204 года

Группа Прохора Лапина еще до рассвета ушла за Перевал. Так мы называем седловину между двух невысоких гор, отделяющую плоскогорье от равнины на западе.