Панорама - Лилия Ассен

и удержал ее силой. Мило забился под одеяло, чтобы ничего не слышать. Мигель все время кричал, Роза казалась растерянной, сбитой с толку. Это была бурная сцена, но мы установили, что никто никого не бил и не угрожал физической расправой. В тот же вечер они помирились. Тем не менее мы вызвали супругов, чтобы вместе обсудить случившееся. Совет района собирался принять их на следующей неделе. Мы сделали нашу работу.

Я удивилась, что Виктор заговорил о ссоре только после того, как мы о ней спросили. Мне не верилось, что он просто забыл об этом, и его поведение смутило меня. Когда мы надевали ботинки, присев на банкетку у выхода, Артур, сын Филомены, постучал в стеклянную стену комнаты Саломе. Он напугал девочку, и та вскрикнула. Она в ярости выскочила из комнаты и ринулась на улицу:

– Ты что, дурак?

Чуть заметно дернув головой, она показала, что мы здесь. Артур, думая только о своей неудачной выходке, даже не заметил нас, он прижал ладонь к губам и помчался обратно к себе домой.

Виктор дружелюбно, почти по-отечески тронул меня за плечо:

– Не обращайте внимания, Артур обожает прикалываться.

XIX

23 ноября

В тот вечер Тесса позвала к нам на ужин свою лучшую подругу, похожую на распорядителя похорон. Кати по-прежнему интересовалась исчезновением семейства Руайе-Дюма. Она хотела записать подкаст об этом “деле, о котором все говорят”, и прилагала все усилия для того, чтобы я помогла ей проникнуть в Пакстон. Давид приготовил фондю, хотя у его дочери непереносимость лактозы.

– Забей, он это делает нарочно, – обронила она. – Мам, передай мне салат.

Давид заявил, что у нее ни на что нет аллергии, но “как все дурочки в ее возрасте, она придумала себе аллергию, чтобы ничего не есть. Ты толстушка, толстушкой и останешься, потому что такова твоя кон-сти-ту-ция”. Я успокоила Давида, положив ему руку на бедро. Лиотары, наши соседи слева, и за меньшее едва не потеряли опеку над сыном. Давид извинился, сказал, что ему не следовало срываться. Счастливой особенностью Тессы было то, что она не придавала никакого значения тому, что ей говорят. Она пролистывала ленту в своем телефоне, поглощенная видео с котиками. Кати уже несколько минут крутила в фондю один и тот же кусочек хлеба.

– Мадам Дюберн, что вы думаете о Мигеле, муже Розы? Я прочла отчет Нико на сайте Открытости, вам не кажется, что этот тип довольно странный?

(Я хотела сказать: “Не более чем ты, моя дорогая”, – но решила промолчать. Я не обязана была раскрывать ей все детали только потому, что наши отчеты публикуются в интернете.)

– Я тоже немного покопалась, – продолжала Кати. – На каждом совете района он возражал жителям. Он никогда не соглашался с ними. Например, в прошлом году в Пакстоне вели громкое судебное дело. И представьте себе, один только Мигель защищал обвиняемого. Они ему, наверное, нравятся… преступники.

(Я отметила про себя эту информацию, но не показала, что меня заинтересовало ее тайное расследование.)

– По-моему, он из тех, кто может замочить всю семью и похоронить ее под бетонной плитой. Можно мне завтра пойти с вами?

Как раз в этот момент Нико постучал в дверь. Он извинился, что беспокоит нас во время ужина, не догадываясь, что меня взяли в заложники, а он меня спас.

– Я просмотрел записи с камер видеонаблюдения в Сверчках.

Кати навострила уши. Я вытащила Нико за дверь.

– Я обратил особое внимание на дневные часы семнадцатого числа, нашел, правда, не так много, кроме того что нам солгали сегодня утром, я в этом почти уверен… Приходи ко мне завтра, я тебе все объясню.

XX

24 ноября, утро

В моем сознании образовалась трещина. Я снова видела сны, и мне не хотелось вылезать из кровати. С тех пор как я начала это расследование, мой мозг приступил к исследованию новых территорий. Он строил гипотезы и размышлял без моего участия. Долгие годы я просто проваливалась в сон, напоминавший бесконечный туннель. Мир вокруг меня был ровно таким, каким казался, и у меня не возникало необходимости осмысливать и понимать его. В ту ночь, после всех этих сигналов, образов, невыразимых словами, не поддающихся логике, у меня возникло ощущение, что моя связь с невидимым восстановлена.

Мне снился лес. Я находилась внутри картины Розы, в заколдованном краю, где на вас неожиданно набрасываются волки, а корни деревьев норовят задушить. Под моими ногами вилась веревочка, я шла по ней, не зная, откуда она тянется и куда меня ведет. На земле копошились разные мелкие твари, в зарослях кто-то шуршал, я медленно продвигалась вперед. Лес тихо шептал, я боялась заблудиться.

Прошло немного времени, и передо мной проехали огромные бульдозеры с серыми людьми в кабинах. Подняв адский шум, они уничтожили все. Они развеяли мои страхи, разогнали всех волков, заставили умолкнуть сов, залили светом мрачные тени. Когда они уехали, настал ясный день. Я очутилась одна, вокруг меня лежали срубленные стволы, а в руке висела веревочка: она тоже была срезана. Появились какие-то женщины, стали сажать свежие цветы, я смотрела на них, беспомощная, охваченная тревогой.

У меня украли кошмар – хижину в конце тропинки, где скрывались мои чудовища и мои ночные страхи. Люди в сером все почистили, и теперь некому было жаловаться, не у кого просить защиты от тех, кто приговорил вас к счастью.

Я проснулась в объятиях Давида.

Наши тела сами собой прижались друг к другу вопреки нашей воле.

Вопреки нашему желанию.

XXI

Комиссариат

Люк Буарон, наш начальник, ждал отчета о расследовании. Если к концу недели у нас не появится версия, он закроет дело: “Похоже, вы такие же лохи, как и все остальные”.

Четырехэтажное здание комиссариата само по себе было редкостью по нынешним временам. Все дома в городе были одноэтажными, кроме двух – комиссариата полиции и министерства обороны. Здание военного ведомства сохранило свои первоначальные металлические конструкции и сплошное пикселизированное остекление, которое не позволяло рассмотреть ни высоту этажей, ни расположение помещений. Что касается комиссариата, то его первый этаж был прозрачным, но верхние уровни, на которых располагались технические лаборатории, хранилища вещественных доказательств и комнаты для совещаний, снаружи не просматривались. Над делами, требующими особого внимания, всегда работали наверху. Но внутри все было прозрачно, и сотрудники приглядывали друг за другом. Люк Буарон целыми днями сидел в своем кабинете-лифте, который постоянно перемещался между этажами. Идея этой конструкции была позаимствована у Томаша Бати,