«Ракета» выходит на орбиту - Лев Никольский

…Фёдор Яковлевич Кукшин, как мне сказали наши нянечки, явился в школу точно в назначенное время. Весёлый, бородатый, помахивая на ходу палкой с серебряным набалдашником. Да, в точности с ним мог соперничать только Кузьма Васильевич. Зато я, хозяйка, опоздала почти на полчаса: задержали в райкоме комсомола. К счастью, ребята дожидались меня в пионерской комнате. Они с увлечением играли в бильярд и не очень-то охотно положили кии.

Мы поднялись по деревянной лестнице в актовый зал. Мы — это наша новая «техническая семёрка»: шесть мальчиков и одна девочка. Разыскивал и приводил их ко мне Саша Кореньков.

— Руки подходящие, — говорил он, знакомя с очередным кандидатом. И я видела то, что нравилось Саше: ногти короткие, обломанные, ладони шершавые. А единственную девочку Люду Иванову из шестого «г» класса он рекомендовал так:

— Какой пылесос испортила, «Буран»!

Когда я пожала плечами и спросила, в чём же доблесть, Саша с укоризной объяснил мне:

— Дома скандал был! За ремонт в мастерской восемь рублей требовали. А она сама испортила, сама и починила.

Семёрка поднималась в актовый зал, чтобы познакомиться с Фёдором Яковлевичем, впервые войти в школьную радиорубку.

По залу шли тихо, не переговаривались. Дверь в рубку оказалась закрытой. А над входом то зажигалась, то гасла надпись «Тише! Идёт передача!»

— Это они пробуют новый указатель, — пояснил Саша и, переждав, пока надпись снова потухла, постучался:

— Покажитесь, кто там? — узнала я рокочущий бас Фёдора Яковлевича.

В высокой комнате, залитой ровным мягким светом, на полу под радиотрансляционной установкой лежали трое: Фёдор Яковлевич, Оскар Щербатюк и Лёня Фогель.

Парадный пиджак Фёдора Яковлевича был повешен на спинку стула, а сам он в жилетке и рубашке с закатанными рукавами расположился на подстеленных листах газеты с отвёрткой в одной руке и электрическим паяльником в другой.

— Надо по этой схеме присоединять, — доказывал Лёня, водя пальцем по чертежу.

— А ведь можно присоединить и так, как предложил Фёдор Яковлевич, — возражал Щербатюк.

— Вам что, ребята?! Не видите — мы заняты, — наконец обратился к нам Лёня.

— Это ко мне, наверное, — сказал, вставая и отряхиваясь, Фёдор Яковлевич. — Ну, что ж, начать наше первое занятие, пожалуй, лучше всего с того места, где вы сейчас стоите.

И он, надев пиджак, приосанившись, вышел в зал. Палка с затейливым набалдашником послужила указкой, когда он начал рассказ:

— Смотрите внимательно, всё это сделано руками ваших старших товарищей. Вступать в радиорубку нужно с уважением и, я бы сказал, с чувством трепета…

Слова старого учителя гулко раздавались по актовому залу.

Старшей вожатой уже нечего было здесь делать. Когда я на цыпочках выходила из зала, я увидела Костю Марева, который сидел на подоконнике, опирался на швабру и слушал.

— Вы помните Лермонтова? «Опять его сердце трепещет и очи пылают огнём». Равнодушным в радиорубку вход категорически запрещён. Невеждам и неряхам тоже. — И Фёдор Яковлевич взмахнул палкой, как бы подчеркнув фразу.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ

НАХОДКА ИЗ НАХОДКИ

Рассказывает Валерик

Только теперь ко мне возвращается голос… Я берегу его. Пусть пока Петька Файнштейн наслаждается. К тому же я привык выступать вместе со Светой, а она всё ещё не выходит из дому. Я, конечно, один во всём виноват, но теперь поздно угрызаться.

Но именно в тот день, когда я ещё очень угрызался и меня не выпускали на улицу, а мама кормила три раза в день гоголь-моголем с горячим кофе, случилось одно важное событие.

Мама побежала давать уроки в свою школу, а гоголь-моголь оставила в термосе. То есть гоголь-моголь в чашке, а кофе в термосе. Очень хотелось бы всё это переправить к Свете. Но, хотя её лакунарная ангина уже кончилась, мне всё равно не разрешали пока к ним ходить. Наши окна выходят на один фасад, и летом ещё можно было бы устроить какой-нибудь кофепровод. Но в середине ноября и у них и у нас окна закрыты на зиму. Да и вообще этот проект с кофепроводом не выдерживает никакой критики.

Когда я раздумывал над всем этим, раздался звонок в передней. Это был доктор Айболит.

— Люблю, когда сами больные открывают дверь, — сказал он, снимая пальто. — А теперь марш в комнату. — Он выслушал меня через трубочку, постукал пальцами грудь и спину, посмотрел горло и разрешил немного поговорить. Я воспользовался случаем и попросил его передать кофе с гоголь-моголем Свете.

— Ага, — сказал доктор, — ты меняешь репертуар. Мороженым угощал, теперь переходим на кофе. Не боишься, что испортишь ей сердце?

Тут мне стало страшно, что я мог сделать ещё одну глупость. Мне нужно было обязательно узнать правду, не очень ли опасно больна Света, и я решил схитрить, сказав доктору, что мама обязательно велела напоить его кофе. Собственно, это была почти правда. Конечно, если бы мама знала, что на улице будет такая скверная погода и к нам придёт замерзший доктор, она обязательно предложила бы ему и кофе и гоголь-моголь.

Доктор с удовольствием выпил кофе, пожалел, что этот чудесный напиток вреден Светлане. Он ушёл, пообещав передать Свете, как он сказал, мой «рыцарский привет». Я снова остался один. Пробовал заниматься, читать. А вдруг доктор ошибается или скрывает от меня и Света серьёзно, очень серьёзно больна? Мне стало тревожно, я пошёл на кухню и как-то незаметно съел гоголь-моголь — доктор даже не пробовал его.

Не прошло и пяти минут, как в передней снова раздался звонок. Это была почтальонша: «Где здесь Серёгин? Ты тоже Серёгин? А расписаться сумеешь?».

Я расписался. Почтальонша похвалила: «Разборчиво!». И передала телеграмму. Я сразу же положил её папе на письменный стол.

Хотелось, конечно, посмотреть, что в телеграмме, но нельзя: я за неприкосновенность личной корреспонденции. Так говорит папа маме — он никогда сам не читает писем, которые ей приходят. Но, с другой стороны, вдруг что-нибудь такое, что требует… Точка-тире… Короче говоря, я аккуратненько распечатал телеграмму и прочёл. Какая-то путаница! Телеграмма оказалась из Находки.

«ПОЗДРАВЛЯЮ 13579 ПЛЮС 11 ТЧК ВЛАДЕЙ ТЧК СТАРШИЙ ДРУГ ВИКТОР ТЧК».

Шифрованная телеграмма? Хотя… Кажется, понятно! Неужели теория вероятностей и невероятностей!

Но тут вошла мама и бросилась целовать меня:

— Почему ты такой взъерошенный, с тобой что-нибудь случилось?

Почему со мной обязательно что-нибудь должно случиться? Я показываю маме телеграмму. Она, не спросив меня, начинает звонить папе на работу. И спрашивает его: «Ты не можешь объяснить, что такое 13579 плюс 11? Кто тебя и с чем поздравляет? Что это за друг или подруга?» Я не знаю, что отвечает папа, потому что мама, не разобравшись, выгоняет меня на кухню, чтобы по телефону «выяснить отношения». Но я кричу, забыв про все запреты врачей:

— Мам, кажется, это мой мотоцикл?!

— Какой мотоцикл, что ты мне морочишь голову?

Тогда я предъявляю лотерейный билет, на котором написаны позывные нашего выпускника Зыбкова Виктора Афанасьевича. Нет сомнения, это номер действительно 13579, а серия 11, телеграмма от него. Мотоцикл. Действительно находка. А телеграмма тоже из Находки, только с большой буквы. Я снимаю с папиной полки 22-й том БСЭ (так называется Большая Советская Энциклопедия) и выясняю, что город Находка расположен в бухте того же названия залива Америка в Японском море. Всё ясно?

Вы думаете, я стал мотоциклистом? В сберкассе поздравили нас с выигрышем и предложили пойти получить… магнитофон. Мама заехала за папой, и они торжественно внесли «Эльфу» на кухню. Сначала я очень огорчился. Но всё равно мне ещё шофёрские права рано получать. Потом папа показал мне, как запускать магнитофон, как перематывать коричневую ленту, и всё, что он рассказывал мне, так и записалось на плёнку. Даже мамин голос: «Долго вы ещё будете там заниматься игрушками?»

В это время зашла тётя Нина.

— Что это у тебя за игрушка, Валерик? Тебе подарили?

— Не игрушка, а магнитофон «Эльфа», последней модели, — поправил папа.

— А Светочка наша скучает, — продолжала тётя Нина. — Вот бы её позабавить. Доктор говорит, что теперь к ней можно.

Дорогой доктор! Значит, передал он «рыцарский привет». Я хотел сразу же взять магнитофон. Но мама запротестовала: после болезни мне нельзя поднимать тяжёлые вещи.

Тогда магнитофон взял папа, и мы все вместе пошли через площадку.

Света лежала бледная-бледная, золотые косы, казалось, могли поджечь подушку. Мама растрогалась и поцеловала её. Папа не смог удержаться и сказал: «Пора поправляться, страдалица «крем-брюле». Но Света не обиделась. Она звонко рассмеялась, и мы с папой успели записать на магнитофон, как она смеётся. Записали и тётю Нину. Она долго ахала, услышав свой голос. Потом начала угощать нас разными вкусностями.