Люди и подвиги (Рассказы) - Марк Колосов

Но вот из ствола пушки вылетает пламя, пушка вздрагивает.

— Лоб береги, Жумагазин! — кричит Борцов.

В бинокль не видно попадания, но трасса прослежена.

Поверяющий, капитан из штаба дивизии, поглядывает на секундомер, смотрит в новую стереотрубу с насадкой, да еще просветленная оптика-он-то видит, куда попали снаряды. А я волнуюсь.

Я ведь корректирую огонь, точно не зная, накрыта ли цель. Вижу в бинокль только желтую полосу огненной трассы. А кроме того, на боевых стрельбах макет танка продолжает двигаться, даже если он пробит. Только после окончания стрельб будет объявлен результат.

Мне остается продолжать корректировку, изменять упреждение, чтобы поражать танки с более близкого расстояния.

Комбат и поверяющий молчат-ведь стреляю я. Хоть бы подбодрили!

Наводчик ведет прицел за «танком», от правого среза еще полтанка-вынос-и нажимает на спуск. Орудие дрогнуло.

Тут уж нам видно попадание.

Осталось еще два снаряда, но поздно-танки прошли намеченный рубеж и поверяющий командует: отбой!

Вот и второе орудие отстреляло.

Что же сейчас? Каков итог? Минуты кажутся вечностью. Солдаты вытирают крупные капли пота. Можно курить.

Поверяющий и представитель полигона мчатся на машине к «танкам», которые уже находятся позади нас. Идем в курилку окоп за огневой позицией.

— Машина идет! — кричит Жумагазин.

Поверяющий подзывает комбата:

— Первоеорудие-посредственно! Второе-отлично!

Ярцев недоволен. Недоволен и Жумагазин, ведь он наводчик первого орудия.

Объявлена благодарность расчету второго орудия. Первый стоит, понурив головы.

Приехав со стрельб, чувствую, что устал, но помню правило.

командир уходит последним.

Солдаты, прочистив пушки в боксах, наконец-то в теплой казарме принимаются за чистку карабинов и автоматов. Их усталые лица блаженны. Казарма им кажется раем после сильного мороза с резким ветром.

Наводчик второго орудия Лапецкас служит уже два года, есть о чем рассказать новичкам. Особенно любит он рассказывать, как, "отстрелявшись на отлично", ездил в отпуск.

Молодые солдаты слушают. Каждому охота съездить домой, привезти свою фотографию у развернутого знамени.

Больше всех переживает неудачу Жумагазин.

Я утешаю его, а сам жду нагоняя от комбата. Мысли мои, как всегда в таких случаях, приводят меня к грустному выводу, что как ни романтичен для меня образ офицера-артиллериста, мое- призвание, видимо, не здесь. И я не то чтобы завидую своему соседулейтенанту Барышеву, у которого нынче оба орудия отличились, но, отдавая должное его искусству и даже восхищаясь им, себя утешаю тем, что он служит второй год. В то же время я с горечью ловлю себя на мысли, что главная причина все-таки во мне.

Комбат меня окликнул.

Мы зашлл в его канцелярию.

— Садись, закуривай!

Я закурил. Молчу. Да и что говорить? Мне бы пообещать, что добьюсь лучшего результата. Но я не мог скрыть неуверенности, что это будет именно так, и молчал.

— Понимаю, Михаил. — с неожиданной мягкостью в голосе заговорил Ярцев, — догадываюсь, о чем сейчас думаешь. Ну, это, может, и так, но сейчас у нас одна цель.

На стене висела карта мира: на ней были резко обозначены военные базы империализма, окружившие нашу страну.

Ярцев смотрел на карту. Я тоже.

— Ты ведь в училище из тяжелых минометов стрелял, а здесь…

Глаза Ярцева лукаво сверкнули.

— Иди выспись! Всякую хандру как рук" й снимет!

"Что с комбатом?" — недоумевал я. Мне ведь казалось, что он «сухарь», а он вот какой!

Сегодня день моего рождения. Завтра рабочий день, вставать рано, значит, отпраздновать не придется.

С такими мыслями пришел домой, где меня приятно поразил накрытый белой скатертью стол, за которым сидел командир второго взвода Роман Барышев.

— По случаю дня рождения разрешите преподнести сей подарок! торжественно-шутливо произнес он, вручая мне толстенный том сочинений Боборыкина. — Сожалею, не успел прочесть. Это мне тоже подарено. Дед подарил. Книга ценная! Так она у меня и лежала, и вот, рад вручить!

— Спасибо за откровенность!

— Рад стараться! Ну что, перейдем к делу!

И Роман раскупорил бутылку вина.

— Любовь Герасимовна, выпейте с нами рюмочку! — пригласил я свою хозяйку.

— Да что вы, сынки!

— Маленькую!

— За твое здоровье!

— Пока тут посидите, поговорите, а я пойду к себе-ласково сказала Любовь Герасимовна. — Накурили! Форточку откройте Много не пейте, а то еще передеретесь и стеклам не сдобровать.

Барышев окончил училище по первому разряду. Его манера держаться кое-кому кажется заносчивой. Ярцев встретил его, как и меня, сначала недружелюбно, настороженно. Потом некоторое время отношения были официальные. Вдруг приглашает в гости, заводит разговор о том, что пора бы остепениться. Демонстрировал благополучие семейного счастья. "Вот какая у тебя, дескать, перспектива!" Но Роме эта перспектива не по душе.

— Что ты по вечерам делаешь? — спросил меня Барышев.

— Макаренко читаю.

Барышев с удивлением на меня посмотрел.

— Вот уж ни к чему это!

Я начап горячо доказывать, сколь это нам необходимо.

— Пусть этим занимаются политработники. А мы-специалисты! — оборвал он, — Я и без педагогики справляюсь, и, как ты мог убедиться, неплохо!

— Как же ты этого добился?

— Точно объяснить не могу. Чутье, что ли… на таких, кто к военному делу страсть имеет.

— Но ведь в армию идут не по страсти, а по призыву.

— То-то и оно! — вздохнул Барышев.

— Что ж, по-твоему, надо создавать "рыцарские дружины"?

На одной страсти к военному делу далеко не уедешь.

— Слыхал!

— Ну и что?

— Послужишь, так и узнаешь. Я ведь не на собрании говорю.

И ты — не замполит. Давай перейдем к более существенным вопросам сегодняшнего вечера…

И Барышев, играючи, прищурив глаз, заглянул в бутылку, горестно вздохнул и вылил остатки вина в пустые бокалы.

— А как же с отстающими? — продолжал я. — Ведь двигаться вперед можно только всей массой.

— В том-то и беда! — живо отозвался Барышев. — Я бы еще лучших показателей добился, если бы… не от одного Омельянова избавился. Но раз ты педагог, то у меня совесть чиста! Ведь его от меня комбат к тебе перевел. Он-то еще способный, водка его губит. А есть и такой-Склепиков-того сколько не учи, толку не будет!

— Ты в этом уверен? А о том подумал, что он еще, может быть, весь в гражданке? Его оторвали от привычного дела, от родных и близких. Ты разве не знаешь, какими героями оказывались на войне именно такие люди? Дай ему освоиться, привыкнуть, поверь в него!..

— Ну, ладно, хватит! — с досадой проговорил Барышев. — Я думал, ты что-нибудь припас для дня рождения. Давай это дело поправим. Еще не поздно в ресторан на станции!

— Нет, не пойду, Роман! Спать охота!

— Ну и спи! А мне тоже одному неохота! Да и не с каждым пойдешь. Иной меры не знает, песни орет, а то еще слюни распустит. Противно. Прощай!

И Рома Барышев, крепко обняв меня по-мужски, слегка раскачал за плечи, потом сжал мою руку и, приняв подтянутый вид, ушел.

В теплый летний день Ярцев объявил:

— Волохов, завтра выезжаем в лагерь Н.

Утром погрузил в машину раскладушку, чемодан с бельем, и в путь.

Н. встретил жарой, пылью и комарами. Грузовик с трудом преодолевал слой песка. В лагере развернули палатки, установили турник, брусья и коня.

Батарея получила приказ выехать в район горы Каланчевая для оборудования огневых позиций. Моему взводу предстояло вырыть окопы для двух орудий. Солнце уже высоко поднялось, когда ко мне подошел офицер-наблюдатель-старший лейтенант Шариков.

— Посмотри, как у тебя люди работают! Не торопятся!

Я подошел к брустверу окопа и сказал Крюхе:

— Дайте-ка мне лопату!

Он отдал.

— Смотрите, как надо рыть траверс!

И я начал энергично, как приходилось в училище, кидать землю.

Глядя на меня, солдаты начали работать дружнее.

Когда я возвратил лопату Крюхе и направился в палатку, офицер-наблюдатель поравнялся со мной и приглушенно заговорил:

— Вот я тебе скажу, лейтенант! Не нравится мне твое отношение к солдатам. Хочешь у них дешевый авторитет заслужить. Все равно у них хорошим не будешь. Они всегда чем-нибудь недовольны. Солдат отслужил свое и уехал домой. А тебе служить двадцать пять лет! И на тебя будут аттестацию писать! Вот об этом и думай!

"Ну, нет! — мысленно возражал я. — Мне эта «философия» не по душе. Требовательность должна быть сердечной. Солдат и офицер — прежде всего советские люди".

Ранним утром по лагерю прошла весть: к нам приехал командующий войсками округа.

Офицеров построили перед большой картой, укрепленной на длинных тонких столбах, врытых в землю. Возле нее с указкой стоял полковник в очках, с академическим значком.