Выбор Геродота - Суханов Сергей Сергеевич

Эльпиника как бы невзначай положила руку ему на бедро. И Кимон сразу забыл обо всем на свете. Молодое тело мгновенно откликнулось на прикосновение сладкой судорогой.

Задохнувшись от охвативших его чувств, он обнял сестру, давая волю рукам, губам, все глубже погружаясь в пучину неукротимой безудержной страсти…

Потом она, не стесняясь брата, присела над тазом. Совершив омовение, тщательно вытерлась полотенцем. А он не мог отвести от нее глаз — каждое движение сестры казалось ему совершенным и вызывало желание.

Вскочив с ложа, Кимон хищно схватил ее, снова бросил на покрывало. Эльпиника для вида сопротивлялась, со смехом колотила его кулачками, и вдруг быстро задвигала бедрами, забилась с утробным звериным стоном, впившись ногтями ему в спину…

Над ипподромом стоял гул.

Возвышавшиеся лесенкой ярусы пестрели разноцветной одеждой. Эвпатриды возбужденно переговаривались, обсуждая скачки: и на этот раз ни один из заездов не обошелся без столкновений, жертвы тоже были.

Пыль после гонки запряженных конной парой биг еще не осела, а перед запорными воротами уже выстраивались квадриги. Возле поворотного столба на дальнем конце беговой дорожки рабы спешно убирали обломки колесницы, оттаскивали в сторону покалеченную лошадь. Труп колесничего уже отнесли в подвал.

Каллий азартно повернулся к Кимону:

— Ну, сейчас начнется… Видишь вон того черного парня на синей квадриге?

Когда Кимон кивнул, он продолжил:

— Это египтянин Боло, мой лучший колесничий. Он больше ста заездов выиграл. Смерть его не берет. А сам уже пятерых угробил. И каждый раз на повороте. Мастер тарана.

Восемь квадриг выстроились в ряд. Половина из них была обтянута красной кожей, половина — синей. Спонсором красных выступали Эвмолпиды, синих — Керики.

Рабы замерли по краям дорожки у опорных столбов, ожидая команды судьи. Разноцветные флажки свисали с обеих перекладин, подметая концами гравий.

Наконец прозвучал глухой протяжный стон раковины. Рабы резко потянули за тросы. Концы перекладин взметнулись вверх. А от белой меловой линии уже рванули колесницы.

Возницы бешено нахлестывали коней. Красные и синие плюмажи дрожали над оскаленными лошадиными мордами. Едва не задев головами перекладины, кони вырвались на беговую дорожку. Первые двадцать локтей набирающие скорость колесницы шли вровень друг с другом.

Затем ком из крупов, мелькающих ног и вертящихся колес начал растягиваться. Казалось, статуи небожителей на разделительном барьере удивленно поворачивают головы вслед колесницам.

Гонку возглавил египтянин. Он стоял на площадке, широко расставив ноги и слегка согнувшись. Вожжи Боло держал в левой руке, при этом правой охаживал то одного коренника, то другого длинным ивовым прутом.

Красная колесница отставала от лидера гонки всего на две головы. Кони бешено косились друг на друга. Копыта выбивали из вымостки мелкие камешки. Сидевшие в первом ряду магистраты спешно отворачивались, чтобы уберечь глаза.

Колесницы промчались мимо трибун. Облако пыли приблизилось к поворотному столбу. Внезапно одна из синих колесниц задела барьер. Колесо криво завиляло. Возница натянул вожжи, пытаясь сбросить скорость.

Когда кони перешли на рысь, колесо все-таки отвалилось. квадригу перекосило, она некрасиво заскребла осью по гравию, а возница вывалился наружу.

Кувыркнувшись через голову, он поднялся и под свист и улюлюканье зрителей направился к трибунам. Рабы бросились выводить упряжку с дорожки.

Гонка продолжалась. На втором повороте красный подрезал синего. Кони с синими плюмажами шарахнулись к барьеру, но возница сумел выровнять квадригу. Пытаясь вернуться к центру дорожки, он резко взял вправо. Колесницы сцепились бортами. Теперь уже обоим возницам пришлось удерживать коней. Так они и остановились, тесно прижавшись друг к другу, пропуская соперников вперед.

Второй круг пять оставшихся колесниц прошли почти вровень. Но на третьем обстановка накалилась. Боло по-прежнему возглавлял гонку. Его товарищ по команде начал отставать.

Трое красных догоняли. Один из них перед самым поворотом сунул пристяжному египтянина прут под брюхо. Конь шарахнулся, ударившись боком о коренника. Четверка сошла с прямой, но египтянин, орудуя вожжами, сумел ее выровнять.

Когда до поворотного столба оставалось всего ничего, Боло обернулся и резко ударил прутом пристяжного коня соперника по глазам. Теперь уже кони с красными плюмажами шарахнулись в сторону.

Колесница налетела на столб. Раздался треск, цепь-нашильник порвалась, дышло с окованным бронзой комлем перекосилось. Колесницу подбросило. Возница с криком взмыл в воздух. Пролетев несколько локтей, он рухнул на гравий. Потерявшая управление упряжка поволокла разбитую колесницу в сторону.

Чтобы не столкнуться с ней, второй красный резко натянул вожжи. Упряжка увернулась от столкновения, но колесо квадриги проехало по лежавшему на вымостке вознице. Тело синего некрасиво дернулось. Колесница подскочила.

От толчка красный ударился о бортик. Потеряв равновесие, он натянул одну из вожжей. Пристяжная резко свернула в сторону. Упряжка пронеслась мимо столба, так и не завершив поворот. Вознице пришлось остановить коней.

Последний круг Боло заканчивал в гордом одиночестве. Красная и синяя повозки, задержанные свалкой у поворотного столба, остались далеко позади.

Зрители в секторе Кериков вскочили с мест. Каллий орал от радости, хлопал Кимона по плечу, возбужденно тыкал пальцем в сторону победителя заезда. А затем сделал неприличный жест рукой в сторону трибуны, на которой сидели Эвмолпиды. С трибуны ему ответили тем же.

Наступило время перерыва. Служители ипподрома приводили в порядок вымостку, уводили растерявшиеся упряжки, убирали обломки колесниц. Раненым возницам оказывали медицинскую помощь. Одетые в черные хитоны рабы подхватили с дорожки труп синего.

Рабы-виночерпии понесли по рядам кратеры. Любому желающему наливали вина столько, сколько он хотел. Но кубок должен быть своим.

Каллий решил продолжить беседу.

— Как твоя карьера? Аристид не обижает? — спросил он участливо.

— Аристид — нет, — усмехнулся Кимон. — Я особо не высовываюсь. Да мне и не с руки: пока не исполнилось тридцать, я не могу избираться магистратом, вносить предложения в Народное собрание, выступать обвинителем в гелиэе[13]. Нужно считаться с общественным мнением.

— Тебе когда будет тридцать?

— В этом году.

— Ну вот, — Каллий хлопнул друга по плечу, — все впереди. Держись Аристида, он умница.

— Это верно, — согласился Кимон, — но у меня в Афинах не очень хорошая репутация.

— Что так? — поинтересовался Каллий.

На лице Кимона проступила досада:

— Отцом попрекают, считают, что Мильтиад зарвался после Марафона. Чуть до остракизма дело не дошло… Ну, еще шумные попойки у Лаомедонта припоминают. — Он замялся, соображая, стоит ли упоминать сплетни насчет него и сестры, они ведь обоснованны. Решил, что не стоит. — Но это полбеды: главное — невыплаченный штраф отца. Пятьдесят талантов. Сумма для кого угодно неподъемная. Так ведь и я не богач. А пока на мне висит долг, атимия мне обеспечена. Какая уж тут карьера…

Каллий задумчиво протянул:

— Неподъемная, говоришь…

И вдруг спросил:

— Ты ведь опекун Эльпиники?

Кимон кивнул, он не понимал, к чему клонит друг.

Каллий заговорщически подмигнул ему:

— Так и отдай ее за меня. Она мне давно нравится. Очень… Думаю, что и я ей тоже. А я тебя ссужу деньгами. Даже процентов не возьму, вернешь, когда сможешь. По рукам?

Кимон опешил.

Такого поворота он не ожидал. Эльпиника, его Эльпиника… Радость и счастье, нега и сладкая дрожь, трепет губ, прозрачная кожа с голубыми прожилками, нежное дыхание, взгляд с поволокой после близости… Самое дорогое, что у него есть. И что — лишиться ее?

Он молчал.

Каллий не стал настаивать. Потомственный глашатай, хозяин Лаврийских серебряных рудников и владелец огромного состояния в двести талантов сделал своему другу выгодное предложение. Пусть теперь Кимон решает.