Там, где трава зеленее - Наталия Терентьева

Я позвонила Варьке:

— Варюша, ты что делаешь? Спать собираешься?

— Нет, — твердо ответила мне Варя. — Пока ты не придешь, я не усну. А ты где?

На самом деле я никогда не оставляла ее на ночь ни у мамы, ни у кого-то еще. Да и сейчас не собиралась.

— Варюша, я скоро приеду…

Я поймала иронический взгляд Виноградова.

— Может, ты пока ляжешь, возьмешь книжку… А бабушка что делает?

— Изабелла ходит в маске.

Моя мама на самом деле Лидия, которую все зовут Лиля. Изабелла — это была часть ее сценического псевдонима. Но потом как-то многие стали думать, что Лиля — уменьшительное от Изабеллы, и стали звать ее и так и так. Ей действительно очень шли оба имени — и маленькое, тихо звенящее, ласковое, и это, второе, неожиданное имя с привкусом терпкого винограда и ночных кабаре.

— А-а-а… ну хорошо… А Павлик как себя чувствует?

— Павлика все время рвет…

— О господи…

Мама сказала, что у него отравление, но мне почему-то казалось, что Павлик начал курить и поэтому его и рвет. По крайней мере, я очень четко чувствовала запах табака в их квартире, хотя там никто вроде не курит.

— А Игорек что делает?

— Он сказал, что я буду главной героиней следующей игры, которую он придумывает.

— Прекрасно. А что ты там будешь делать?

— Ловить монстров. Потом один монстр окажется заколдованным принцем, сначала он мне съест руку, но рука потом вырастет и…

У меня начала садиться батарейка в телефоне.

— Варюша, друг мой, ложись и жди меня. Я скоро.

— Ты не скоро, Воскобойникова, и не надейся. Сначала ты мне отдашь все долги, которых набралось — ой-ёй-ёй…

Я постучала по сумке.

— Сколько?

— Не в том месте долги, не в том, — покачал головой Виноградов. — Слушай, ты думаешь, она скоро проспится?

— К утру, наверно…

— Ай… — Он досадливо крякнул. — Кость, ты когда купишь аптечку в машину?

— Уже купил, Александр Ефимович. Валидол, аспирин, контрацептивы, бинты, йод.

Виноградовский шофер отличался невероятной наглостью — при его тщедушном телосложении это всегда производило впечатление. Сейчас он сказал это, даже не взглянув на Александра Виноградова. Костя разбил ему две служебные машины и проворонил личный «мерседес». «Мерседес» угнали средь бела дня — Костя показывал его для продажи. Когда его потом просили описать внешность «Артура», который вскочил в машину и угнал ее, Костя с апломбом отвечал:

— Ну типичный азер! Армянин или чечен… Скорей всего, башкир!

Второй потрясающей чертой Кости, особенно при его профессии, был географический кретинизм. Без преувеличения — если Косте нужно было хоть чуть изменить привычный маршрут рабочего дня «Митино — банк — другой банк — ресторан «Пушкин» или «Труффальдино» — Митино», Костя доставал карту и смотрел:

— Та-а-ак, и где же такая улица Балтийская у нас находится…

К слову, Костя родился и вырос в Москве.

Все обычно спрашивали Виноградова — а зачем ему такой Костя. Не знаю, как другим, мне он объяснял, что Костя — надежный и проверенный человек. И сейчас Виноградов пропустил мимо ушей его реплику и вполне дружелюбно поинтересовался:

— А как насчет алка-зельтцера? Есть что-то в этом роде от похмелья?

— Не-а, — ответил Костя. — Сейчас я этого урода сделаю, — и стал «делать», то есть обгонять задастый «лендкрузер».

— Тогда притормози у какой-нибудь аптеки.

— Саш, меня что-то укачало, купи мне, пожалуйста, нашатырь.

Виноградов купил в аптеке «36,6» «Похмелин», упаковку жвачки и нашатырь. Я открыла пузырек, понюхала и лишний раз порадовалась, что я умеренно ем и пью — иначе бы мне сейчас стало не просто душно.

Выходя из машины у своего подъезда, он бросил Косте:

— Завтра утром в восемь пятнадцать.

— А Костя не отвезет меня к маме? — Я спросила на всякий случай, хотя понимала, что планы у него другие, и они мне, как и весь вечер, активно не нравились. Но ведь я именно за этим пришла. Я решила пройти до конца, хотя и не знала — что там, в конце…

Я спросила, Виноградов — улыбнулся.

Неживую Милку мы уложили в гостиной. Я пошла на кухню заварить чай, а Виноградов открыл дверь ванной и пояснил мне:

— Я приму душ.

— Это лестно, — отозвалась я.

— Я вымою попу. — Он кокетливо посмотрел на меня.

— Советую еще сбрить волосы на лобке и подкрасить губы.

— Ты заплатишь за эти слова, Воскобойникова, и даже еще не знаешь чем и как.

— Неужели я чего-то не знаю о жизни? — самоуверенно отозвалась я.

— Может, ты чего-то не знаешь о себе? — улыбнулся Виноградов.

Он уже почти разделся и красовался в трусах. Я давно заметила — в периоды, когда у него в организме начинается гиперактивность половых желез, он меняет удобные немецкие шорты на эластичные наглые плейбойские трусы.

Виноградов вымылся, накинул один из своих вонючих махровых халатов — однажды все пять или шесть провалялись постиранные в стиральной машинке несколько дней и затухли. А поскольку у него почти отсутствует обоняние, объяснять ему, почему его халаты лучше выбросить, — бесполезно.

— Могу и тебя помыть, — подошел он ко мне и сильно ущипнул за внутреннюю сторону бедра.

— Больно, Саша!

— Сейчас еще не так будет! — ухмыльнулся Виноградов. — Хватит изображать из себя китаянку… Чайные церемонии…

Он вынул чашку из моей руки и подтолкнул меня к ванной.

— Я ждать тебя, что ли, должен?

Понятно, значит, такая сегодня игра. Грубый коварный ковбой. Насильник с громадным, не помещающимся в тугие кожаные штаны инструментом. «Скажи себе: я красивая — и так будут думать окружающие!.. Некоторые… Другие будут думать, что ты чокнутая».

Он смотрел, как я моюсь, но ко мне не прикасался.

— Сейчас, момент. — Он вышел из ванной.

Я слышала, как он открывает огромный шкаф-купе, перегородивший всю его достаточно просторную прихожую.

— Вот это надень. — Он кинул мне какое-то светлое платье и поставил на пол коробку.

Я развернула платье. Похоже, что новое. Или почти… Я понюхала.

— Никто еще не надевал! Специально для тебя куплено!

— А как же та девушка, новая?

— Мо-ра-то-рий, сказано тебе! Платье надевай, трусы не надо, вот здесь, — он открыл коробку, — туфли. Тоже новые. У тебя же тридцать девятый размер?

— Всегда был тридцать восьмой вообще-то.

— Ну ничего, велики — не малы. Надевай.

Он достал белые туфли на высоченном тонком каблуке. Каблучки и носки туфель были покрыты золотыми скобами.

— Теперь иди сюда. — Он с удовольствием поцеловал меня куда-то между шеей и ключицей. — Поставь вот так ногу, на стиральную машинку. — М-м-м… какой ракурс… а вот так… а если наклониться… м-м-м… прекрасно… идем…