За голубым Сибирским морем - Петр Гагарин

На улице Идочка теперь еще чаще появлялась в новых замысловато сшитых платьях, пальто, причудливых шляпах… На шее носила глазастую, зубастую лису.

Жирно накрашенные губы делали ее рот большим, жадным… Да, она обращала на себя внимание!

Иван Степанович уж миллион раз проклинал себя за то, что струсил в то роковое утро, не подумал о настоящей супружеской жизни. Испугался угроз, не порвал с нею сразу. Затянула…

Так и жил: не холост, не женат; жил, избегая своей красавицы, своего дома. Благо, времени свободного мало было: работа, лекции, собрания, заседания, совещания… А если находились свободные часы, минуты, он садился за столик малозаметной чайной и отводил там свою душу.

Да, лучше жить в одиночестве, чем жить в несогласии!

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

РУЖЕНА БЕЖИТ В БРИГАДУ

Степь лежала перед ним распластанная, притихшая.

Больше недели жарило забайкальское солнце, а сегодня ночью прошел сильный дождь. Он сердито выхлестал землю, словно хотел ей досадить, а она только этого и ждала. Высушенная суховеями, степь с жадностью напилась прохладной воды и сейчас, ранним утром, она, ровная и необозримая, спокойно отдыхала, дышала теплом, влагой и ароматами цветов.

Ничто не шелохнется, все спит. Но это только на первый взгляд. Степь живет. Вон чернеет кучка земли, над нею что-то шевельнулось… тарбаган! Постоял на задних лапках, свистнул и юркнул в свою нору. Пташка перепорхнула. Пчела. Видимо, с колхозной пасеки. Ползает по согнувшемуся цветку…

«Скорее бы дойти да выспаться», — подумал Павел.

Человеку надо выспаться! Вчера уже поздно вечером поезд примчал Павла на маленькую станцию Моготан. В соседнем районе его постигла неудача: рекомендованная изба-читальня, как одна из лучших, оказалась отстающей… Тогда Павел, вспоминая недобрым словом областной отдел культпросветработы, решил завернуть в соседний район, разыскать здесь ту самую Ружену, о которой читал в Светенской районной газете.

…И вот он приехал. Вышел из вагона, осмотрелся кругом. Только на столбе тускло светит фонарь, похожий на большую граненую рюмку. Да еще в маленьком здании станции огонек горит.

В окне маячила фигура железнодорожника в форменной фуражке с красным верхом. Это был дежурный по станции. У него на скрипучем диване и провел Павел ночь. Несколько раз принимался спать. Под шум дождя так сладко дремалось, но кто-то с соседней станции будто нарочно мешал ему. Стоило только Павлу закрыть глаза, как тот, невидимый, вредный человек, начинал трезвонить дежурному. Дежурный быстро хватал трубку и каждый раз кричал одно и то же: «Я Моготан»… Вначале кричал громко, внятно, потом тише, тише, совсем замолкал.

И тогда в маленькой, заставленной аппаратами комнате, наступала приятная тишина. Тогда Павел забывал, что он — на железнодорожной станции, лежит на деревянной скамейке, а не в мягкой постели.

Но тут снова трезвонили проклятые никелированные тарелки. И Грибанов снова открывал глаза: тот же вокзальный диван с твердыми брусочками, та же лампа с закоптелым стеклом и тот же дежурный, кричащий в трубку… А так хотелось спать!

И вот Павел уже в пятидесяти километрах от железной дороги. Больше часа он ехал на попутной машине. Теперь бы уж на месте был, но машина шла не в Озерки, а в соседний колхоз. Шофер высадил его, показал: «Вон за ту сопку перевалите, там опять степь, речушка. Километров семь-восемь. А мне сюда!» — и, газанув, умчался влево, в распадок.

Павел шагал по степи, время от времени поправляя на плече ремешок полевой сумки, придерживая ее, вздувшуюся от блокнотов, полотенца и бутербродов. До вершины сопки все еще было далеко, и он подумал, что эти «семь-восемь» километров, наверное, измерялись местными жителями, которые в шутку говорят: «хороший конь — восемь километров, плохой — двенадцать».

Шел, борясь со сном, подбадривая себя, что познает еще один уголок области, что будь он не журналист, а токарь или, скажем, учитель, ему не удалось бы так много путешествовать.

Когда лента дороги перегнулась через вершину сопки, он увидел село. Остановился. В огромной низине — две ровные улицы. Зеленели сады. Справа, по лугам, лохматыми шапками были разбросаны кустики. Путаясь между ними, петляла речушка. Отсюда она походила на стальную ленту, кем-то в беспорядке брошенную и забытую. Добравшись до села, речка уперлась в плотину и разлилась в широкое озеро. На берегу его белела еще не достроенная Озерковская ГЭС.

В сельсовете Павлу рассказали, где находится библиотека, и он пошел.

День только еще наступал, но на улице было уже жарко. У ворот, в холодке, похрюкивали свиньи; посередине улицы, опасливо озираясь, лениво брела собака.

Безмолвная тишина, зной и усталость угнетали, злили Павла. Ему даже показалось, что и это село, Озерки ничем не лучше вчерашней Черемшанки, что и здесь его постигнет неудача. Он вспомнил заведующего областным отделом культурно-просветительной работы и мысленно заворчал: «Бюрократ. Сидит там и ничего не знает. «Лучшая изба-читальня — Черемшанская, езжайте…» Лучшая! Была когда-то, а сейчас — полный развал. А этот волокитчик — езжайте».

— Пшел! — Грибанов в сердцах пнул теленка, который стоял, как очумелый, на дощатом тротуаре и смотрел на прохожего, не намереваясь уступать дорогу. Пнул и тут же замедлил шаг, оглянулся, пробурчав: — Глупышка, шел бы вон на полянку да лежал.

Опять вернулся к прерванным мыслям:

«Два дня потерянных — ерунда, главное — темы заданной нет, вот в чем беда. Опять редактор кричать начнет: «Зарисовку, зарисовку давайте, что вы мне с критикой». Вот зарисуй тут… Будет что — зарисуем, а избача все равно разгромлю. И этого… Бездельники!»

С парадного крыльца большого дома сбежала девушка и, закидывая на плечо ремень пузатой сумки, какие обычно носят почтальоны, торопливо зашагала навстречу Павлу. Их взгляды встретились.

«Наверное, она. В сельсовете говорили: большой дом, вывеска. Она рыженькая…» Он стал рассматривать девушку.

Волосы, гладко расчесанные на две стороны, стянутые в тугие длинные косы, на солнце отливали бронзой. На носу и щеках виднелись веснушки. Лицо казалось совсем юным, но удивительно темные глаза были прищурены и глядели неестественно сердито.

Заметив на себе пристальный взгляд незнакомого молодого человека с потертой полевой сумкой, девушка остановилась, ожидая приветствия или вопроса. И он заговорил, улыбнувшись:

— Ищу заведующего библиотекой. Не вы случайно?

— Я, и не случайно. А что?

— Я из областной газеты.

— А, а… Здравствуйте. Волгина.

— Волгина? — переспросил он и пожал ее маленькую горячую руку. — Я в поле иду, к колхозникам.

— В поле? Гм… Мне надо написать о вас. Передовая библиотека, говорят.

Ружена вспыхнула, засмущалась:

— Какая передовая — обыкновенная, вот видите, — она взглянула на Павла плутовато смеющимися глазами и махнула в сторону библиотеки.

Сознание Павла ожгла тревожная мысль: «Неужели и здесь провал — нет ничего доброго».

— Значит, вы — в поле?

— Да, к своим читателям. Идемте, познакомлю. Про них и напишете.

— Н… да…

Он задумался: вообще-то заманчиво, но усталость брала свое — хотелось сейчас вот здесь же упасть и уснуть. Но тогда…

— Идемте, — решительно сказал Павел и улыбнулся: — Журналиста ноги кормят.

Прошли сельсовет, школу, магазин, сельпо, новый большой дом с вывесками «Почта», «Телеграф», «Сберегательная касса». Всюду было тихо и безлюдно. Только в некоторых открытых окнах виднелись детские головки, да кое-где слышалось бренчание посудой, ведрами и ухватами: старушки и многодетные матери занимались хозяйством.

— Скучновато у вас, — проговорил Павел. — Вы давно здесь?

— Второй год. Сейчас весь народ в поле. Вот и пусто.

И снова замолчали. Вышли за околицу. Над теплой, влажной землей струился горячий воздух.

Идти становилось все труднее. Павел изнемогал от жары. Он перехватил сумку в левую руку, перекинул через локоть плащ и вытер платком лицо.

«Может быть, поговорить здесь мне, — подумал он. — Но это будет… отчет. А если бы настоящий очерк. Значит, надо своими глазами посмотреть. Трудно? Да! А другим? Сталевар у пылающего мартена, что у солнца, запрятанного в печь… А рыбаки в бушующем море, а разведчики недр… Эх, ты!.. Значит, шагать, шагать…» И Павел продолжал следовать за Руженой.

Она шла легко и быстро, изредка встряхивая головой, поправляя косы. Голубое платье в белых колокольчиках плотно облегало ее узкую, гибкую талию и чуть полнеющие бедра. На ногах у нее — черные тапочки, подвязанные шелковыми тесемками. Ступала она часто, твердо и каждый раз из-под ее ног вырывались фонтанчики сероватой пыли, которая уже солидно припудрила и тапочки, и сильные икры.