Осеннее наваждение - Олег Евсеев

— Господа, я непременно стану танцевать с каждым из вас, но первый танец — вам, Август, — и, еще раз улыбнувшись мне, закружилась с бароном.

Я тотчас вернулся на место, несколько обескураженный, позабыв уже, что сам попросил Полину не забывать о существовании фон Мерка, отмечая мельком одобрительный взгляд Матвея Ильича, которым он смотрел на танцующую пару. Дабы сгладить несколько неловкую для меня ситуацию, я пригласил дочь г-на Кубацкого, совершенно, кажется, не привыкшую к подобным знакам внимания: я не считал себя ловким танцором, но она двигалась столь неуклюже, что к концу вальса я с непривычки даже подустал, ибо мне приходилось чуть не силою кружить сию девицу. Она же ничуть не смущалась своей неуклюжести, а пристально, с самою сурьезной физиономией смотрела на меня, очевидно по причине близорукости видя во мне, как минимум, Аполлона.

После первого вальса mr. Raily, оглядевшись, решил продолжить, и заиграл еще один, более спокойный. Усадив за стол каждый свою даму, мы сделали рокировку: я направился к Полине, а пробежавший по мне глазами фон Мерк — к моей давешней партнерше. Полина, улыбаясь, протянула мне руку, и снова повторился тот первый вечер, когда стены, стол и гости, свернувшись в сплошную спираль, превратились в невнятный пестрый рисунок, и только смеющееся лицо моей нимфы оставалось недвижно.

— Как я люблю вас, — поедая ее глазами, прошептал я.

— Павел Никитич, не надо сейчас об этом, — вполголоса пропела Полина. — Что вы задумали? Вы же что-нибудь задумали?

— Да, конечно, — кивнул я. — Я покину вас чуть раньше остальных, но не пугайтесь — я где-нибудь спрячусь. Где находится ваша спальня?

— Сударь, вы в своем уме? — несколько растерянным голосом спросила она.

— Полина Матвеевна, прошу вас, верьте мне, разве я осмелился бы в обычных обстоятельствах спрашивать у вас этакое?.. Я решил сам встретиться с Демусом, сделать это я могу только в вашей спальне. Ежели он появится, ведите себя с ним как обычно — я буду рядом и все услышу.

— Последняя дверь по коридору направо, — после некоторой паузы отвечала Полина. — Он будет наверняка, все это время не проходило ни единой ночи, чтобы он не являлся… — Она продолжала улыбаться, но я уже видел, как подозрительно заблестели ее чудные серые глаза.

— Умоляю вас, не показывайте виду — ни сейчас, ни ему, — склонившись к самому ее уху, окутанный ароматом ее волос и духов, прошептал я.

— Я стараюсь, Павел Никитич, но, поверьте, я на грани отчаяния и крайне опасаюсь, что станет еще хуже.

— Я не допущу этого, — успокоил я свою богиню под финальные аккорды англичанина.

У стола мы встретились с фон Мерком, уже избавившимся от дочери г-на Кубацкого и возвращающимся на свое место: обычная невозмутимость на этот раз изменила ему, видимо, неловкое создание пару раз наступило ему на ногу. Внезапно он, встретившись со мною взглядом, наклонился ко мне и холодно произнес всего два слова:

— Я передумал.

Вернувшись к себе, я озадаченно отпил шампанского, размышляя над смыслом сказанного моим недавним другом. Решив, что это относится к нашей давешней ссоре и что барон передумал обижаться на меня, я облегченно вздохнул и, улыбаясь, демонстративно поднял бокал вверх, показывая Августу, как я рад его решению. Он удивленно чуть дрогнул веками и, плотно сжав губы, тоже отсалютовал мне своим бокалом.

Вечер подходил к завершению, слуги уж сменили свечи, и я решил, что мне пора «покидать» гостеприимных хозяев, так как предстояло найти укромное место, в котором я бы смог необнаруженным провести еще пару часов. Сердечно простившись с Кашиными и несколько хмельным Владимиром, раскланявшись с Кубацкими и г-ном Волковым, я поцеловал руку Полины и покинул зал, выйдя в длинный, тускло освещенный лишь одним канделябром коридор. Слуг здесь не было, однако я отчетливо слышал какое-то движение и голоса из ближней к гостиной комнаты. Снизу, с первого этажа, доносился шум шагов, и чей-то старческий голос нудно рассказывал кому-то преимущества огурчиков малосольных перед солеными. Стараясь идти как можно тише, я без труда нашел дверь спальни Полины и, направившись в обратном направлении, стал искать потаенное пристанище для себя. Комнаты отпадали сразу, так как я попросту не знал, где кто из Кашиных спит и какие из них бывают свободны. Побродив в полутьме по коридору, я обнаружил весьма вместительную нишу с окном, выходящим во двор княжеского дома. Прикинув на всякий случай высоту, я убедился, что ежели придется ретироваться таким путем, то, возможно, удастся обойтись без членовредительства — до земли было не более трех саженей. Окно было занавешено тяжелыми бархатными портьерами неопределенного в темноте цвета, настолько пыльными, что я с трудом удержался, чтобы не чихнуть. Как ни странно, но это даже порадовало меня: ежели даже ради приема ленивые слуги не выбили портьеры, стало быть, в обычное время к ним и вовсе никто не подходит, решил я, и, вздохнув, примостился поудобнее на узком подоконнике…

4

…Время лениво тянулось, члены мои стали уж затекать, но я, стараясь не двигаться, упорно не менял своей диспозиции, лишь изредка со всею осторожностью разминая руки и ноги. Гости, наконец, стали расходиться: я слышал, как Матвей Ильич, вероятно, стоя у парадной лестницы, прощался с кем-то, желая непременно видеть всех почаще. Супруга его тихонько поддакивала мужу. Кто-то, похоже, Владимир, громко чертыхнулся, вероятно спьяну оступившись на ступеньках. Мимо моего убежища прошла чья-то фигура со свечою, через пару минут за нею — другая. Выждав еще и сам уж не знаю сколько, я собрался было на разведку, как вдруг заслышал звуки шагов и приближающийся голос генерала, келейно обсуждающий что-то с неизвестной покамест для меня личностью.

— …чтобы мы поговорили с вами на одну щекотливую тему. Уж вы извините, старика, за навязчивость, но мне крайне желательно было бы уточнить у вас кое-что. Пройдемте сюда, здесь нам никто не помешает, — с непривычной для него просительной интонацией говорил Матвей Ильич. Я, признаться, сперва подумал, что его ночной собеседник — господин Волков. Кредиторы — дело известное, куда же без них!

— Извольте, я к вашим услугам, — отвечал до боли знакомый голос. Фон Мерк! Это было уже интересно. Выйдя из-за портьеры, я на цыпочках подкрался к приоткрытой двери, куда скрылись оба ночных собеседника. Верно, господа, я понимаю, что вы можете испытывать ко мне, читая сейчас эти строки! Я и сам, записывая ныне сии мемуары, не испытываю к тому Павлу Никитичу Толмачеву ни малейшего уважения, ибо подслушивать и поглядывать — занятие, достойное презрения! Но, коли взялся писать истинную правду — пиши как было!..