А раньше - целая жизнь - В Макеев

В авиации говорят, что разбор полетов - лучшая форма учебы. На нем, отметив удачные действия пилотов, командир эскадрильи сказал:

- Вы знаете, в налете участвовала "девятка". Фашисты вопили по радио, что их атакует двадцать "илов", просили прислать побольше истребителей. Небо врагу с овчинку показалось. - Каштанкин с теплотой, как и после вчерашнего занятия, оглядел летчиков и продолжил:

- Вот это бой! Доказали, что штурмовики не те, кто летает на самолетах-штурмовиках, а те, кто врага умело штурмует!

После первого, довольно легкого ранения в сентябре 1941 года пули и осколки зенитных снарядов словно облетали Виктора Николаевича стороной, хотя нередко он возвращался на аэродром на такой поврежденной машине, что механик самолета и моторист головами качали, как она в воздухе держалась, а Каштанкин виновато улыбался: "Привез вам, друзья, работы..." Но из последнего вылета он "привез работы" и техникам, и врачам.

В штурмовик попало несколько снарядов. Заклинило руль поворота, отбило часть стабилизатора. Самолет был еле управляем. Самого летчика тоже ранило. Раскаленный осколок снаряда пробил борт кабины и обжег кисть. Рука упала с ручки управления, самолет свалился вправо. Капитан перехватил ручку здоровой рукой и выровнял машину. Но нужно было не только вести самолет, но и управлять рычагом газа, обеспечивая питание мотору. Каштанкин закрепил сектор газа на средние обороты двигателя.

Кровь капала на пол кабины, и Виктор Николаевич почувствовал, что все больше слабеет. К горлу подступила противная тошнота. Он открыл фонарь кабины. В нее ворвался свежий, прохладный воздух. Словно чудодейственная живая вода, он давал пилоту сил.

Посадку капитан Каштанкин произвел на высокой скорости, и штурмовик долго скользил по траве. "Для самолета - это дорожка в ремонт, для меня - в госпиталь. Только бы покороче оказались эти пути-дороги", - подумал летчик.

14

Белая больничная койка, белый потолок, белые стены. Непроходящая боль в распухшей, одеревеневшей руке. Сосредоточенность и строгость в глазах хирурга при осмотре его раны, - значит, не такая уж она легкая у него, как казалось самому Каштанкину.

За окном сгущались сумерки. Виктор Николаевич натянул на голову одеяло. Мысли уносили его в прошлое, в Ленинград, в Ригу, а когда снова возвращались к сегодняшнему дню, беспокойно становилось на душе. Сможет ли он теперь управлять самолетом, не закроет ли рана ему дорогу в небо?

Каштанкин представил кабину "ила". Перед ним ручка управления самолетом с боевыми кнопками пушек и пулеметов, за ними приборная доска - высотомер, указатель скорости, авиагоризонт, манометры. Справа - электросбрасыватель бомб и реактивных снарядов, слева - рукоятка управления режимом работы двигателя - сектор газа. Все это было настолько знакомо, что капитан физически почувствовал себя рядом с приборами, в кабине штурмовика. Ему вдруг представилось, что рули - продолжение ног, а продолжение рук - крылья. Но могут ли крылья быть продолжением изуродованной руки?..

Дни складывались в недели, недели в месяцы. А лечат не только врачи, лечит и время. Радовали и добрые вести с фронтов, а у победителей раны всегда заживают быстрее. Побеждал их и сильный, молодой организм летчика.

- Молодцом! Молодцом! - похвалил его при обходе врач, осмотрев рану.

- Значит, скоро и летать смогу? - спросил Каштанкин, хотя этот вопрос уже задавал врачу много раз.

- Все будет, как было. Летайте в небе, да не забывайте, что фашизм с землей сделал! - задумчиво проговорил врач, наверно, вспомнив о погибшей семье.

- Ничего не забуду, доктор!

И вот он пришел - последний вечер пребывания в госпитале. Последний обед, последний ужин. Последняя вечерняя прогулка. На западе еще горела светлая полоска уходящего дня, а с востока надвигалась ночь. "За ней придут другие, новые дни. Что принесут они?" - подумал Виктор Николаевич. На сердце у него было светло и радостно, крепла уверенность в том, что следующие дни и месяцы принесут добрые вести с фронтов, удачно сложится боевая судьба.

Было радостно еще и потому, что по дороге из госпиталя в запасной авиационный полк предстояло свидание с женой. Он послал телеграмму, чтобы Вера Афанасьевна приехала на станцию, мимо которой должен будет пройти его поезд.

- Скоро станция Поворино? - спросил Виктор Николаевич проводницу.

- Вы, товарищ, пять минут назад об этом спрашивали, я ответила: через час!

Неужели прошло всего пять минут и почему так медленно идет поезд? Что он так разволновался? Может, и не приедет жена, запоздала телеграмма или дети нездоровы, тогда вовсе не вырваться, а в это Поворино сколько времени добираться...

Задолго до остановки Виктор Николаевич вышел в тамбур. Вот семафор, вот и станция.. Жену он увидел сразу. Впереди у них было пять минут - время стоянки поезда. Хотелось сказать многое, очень многое, и вдруг все главные слова пропали, остались простые:

"Дети здоровы, растут. На тебя похожи...", "Мои раны зажили. Все хорошо...", "Я так соскучилась, хотя бы дали отпуск...", "Какой отпуск, такая война..."

А может быть, эти простые слова и были самыми главными...

Как мгновения пролетели минуты: примерно по полторы за каждый год ожидания встречи.

Ударил станционный колокол. Он тихо сказал:

- Пора. Пора...

Она ответила: "Береги себя", а знала, что не будет беречь, не такой он человек.

Капитан запрыгнул в вагон на ходу.

На всех фронтах от Баренцева моря до Черного полыхала война, и надо было спешить.

15

Немало городов больших и малых повидал Виктор Николаевич за свою жизнь, а вот небольшой городок, на окраине которого стоял запасной авиационный полк и где пришлось служить с осени сорок второго, так и не увидел. Запомнился лишь небольшой грязный вокзал, куда приехал после госпиталя и откуда уезжал в мае 1943 года, получив новое назначение.

Здесь же в запасном полку его разыскало письмо-треугольник, Виктор Николаевич повертел в руках конверт, почерк незнакомый, под обратным адресом четко выведено "Федоров". Каштанкин никак не мог вспомнить, кто он, где перекрещивались их жизненные пути-дороги. Но когда вскрыл письмо, то сразу понял: Федоров - тот летчик, который просился у комиссара Салова послать его в бой, хотя бы воздушным стрелком. Комиссар полка тогда разрешил ему летать с ним посменно на одной машине. "Помню, мы встретились, когда вы уезжали по ранению в госпиталь, - писал летчик. - С трудом узнал, где вы теперь служите, и решил написать о дорогом для нас обоих человеке - комиссаре Салове. Правда, в последнее время он был уже не комиссаром, а заместителем по политчасти, но все по-прежнему называли его комиссаром. Так и я его называю в письме.