"Вельяминовы" Книги 1-7. Компиляция (СИ) - Шульман Нелли

Батшева закрыла глаза: «Я ничего не помню, но мама  рассказывала, как там красиво, как они богато живут. Брат тети Эстер, папа Элишевы - он генерал. У нас такое невозможно, - она оглядела маленький садик и покраснела: «Внуки..., Я ничего не знаю, а у Элишевы спрашивать неудобно. Как это все будет..., - она совсем зарделась. Стукнула дверь и девушка услышала веселый, мальчишеский голос: «Приехали! Дедушка Аарон, они все приехали! У дяди Теодора такая сабля красивая!»

Исаак стоял на пороге, притоптывая ногой от нетерпения.

-Пошли, пошли, - велел он, - мама и бабушка уже на стол накрывают. 

Батшева сложила шитье. Завидев Аарона, -  уже без рабочего фартука, дочь ласково вынула из его полуседых волос стружку.

-Вот, милая, - сказал ей Аарон, - сейчас со всеми и познакомишься. 

Они заперли дверь - на нее был приклеен грубо напечатанный лист бумаги с черными, жирными буквами, и повернули за угол, к дому Судаковых.

Лея сидела на теплых ступенях крыльца, держа на коленях маленькую Хану.

-Бабушка, - ласково сказала женщина. «Давай, говори - баба Лея».

-Баба…- пролепетала девочка. Потянувшись к коту,  она улыбнулась: «Мяу!».  Элишева, в светлом, летнем платье, с засученными до локтей рукавами, мыла посуду в медном тазу. Лея посмотрела на падчерицу - та устроилась рядом с Исааком, мальчик тихо читал ей что-то из Мишны.

-Беги, - отпустила его Ханеле. Подойдя к мачехе, она погладила дочку по черноволосой голове: «Задатки у Исаака отличные, мама Лея, ему серьезно учиться надо».

-Так сама знаешь, что отец твой...- пробурчала пожилая женщина. Оглядев Ханеле с ног до головы, она хмыкнула: «Как была худая, так  и осталась».

-Знаю, - Ханеле устроилась рядом. «Вы не волнуйтесь, скоро это все закончится».

Лея покачала засыпающую девочку. Она шепотом велела падчерице, указав глазами на Элишеву: «Ты поговори с ней, поговори. Смотри, у нее рукава до локтя закатаны, и волосы видны».

-До локтя можно, - спокойно улыбнулась Ханеле. «А что волосы видны, так мужчин здесь нет, мама Лея».

-Никогда не видели стены дома моих волос, - проворчала Лея. Ханеле, забирая у нее дочку, блеснув зубами, рассмеялась: «Мы  же во дворе, мама Лея. Невестка у вас замечательная».

Лея что-то пробормотала и громко велела: «Элишева, спать иди, устала же. Я все уберу, не волнуйся».

Женщина глубоко зевнула. Отряхнув воду с рук, она призналась: «И вправду, на ногах еле стою. Пойдем, - она забрала маленькую Хану и покачала ее, - поспим с тобой. Ты у нас такая сладенькая, - Элишева поцеловала мягкую щечку девочки, - как булочка! А у мамы твоей дела есть».

Лея проводила взглядом невестку. Опуская белье в таз, женщина сочно сказала: «Свою  бы дочку завела, а то все с чужими детьми нянчится».

Ханеле только безмятежно глядела на жаркое, летнее небо.

-А что у тебя за дела? - поинтересовалась Лея, беря кусок грубого, серого мыла. Ханеле встала, развешивать белье: «Так. Разные дела, мама Лея. Юноша этот, господин Бергер, хороший, правда?»

-Достойный, - неохотно признала пожилая женщина. «Однако где это видано, чтобы евреи руками работали? Кто тогда учиться будет?»

-Вот наш Исаак и станет учиться, - Ханеле застыла с прищепками во рту. Повесив белье, она оглядела свое простое, темно-серое платье, и синий, туго завязанный платок: «Пора мне, мама Лея. Вы не волнуйтесь, - она подошла к мачехе и внезапно, обняв ее за плечи, поцеловала в щеку, - все будет хорошо».

-Все же я тебя неплохо воспитала, - вдруг сказала Лея,- женщина ты работящая, аккуратная, благочестивая. И готовишь отменно, и шить стала лучше, - она склонила голову, оценивая платье падчерицы. «Дитя у тебя ухоженное, здоровое..., А что развелась ты, - Лея вздохнула, - кому с тобой ужиться, таких мужчин и нет вовсе. Ты все учишься?»

-И всегда буду, - Ханеле вдохнула запах выпечки, что шел от мачехи, и вспомнила ее терпеливый голос: «Так и шей. Уже хорошо получается. И наперсток возьми, нечего пальцы колоть».

-А вы, мама Лея? - подняла голову маленькая Ханеле. «Как же вы без наперстка?»

Женщина отмахнулась: «Я привыкла».

Ханеле взяла большую, в мыльной пене руку мачехи и прижалась к ней губами.

-Придумала тоже, - недовольно сказала Лея. «Иди уже, куда шла. Нехорошо, конечно, что ты одна по улицам гуляешь, незамужняя, да что с тобой делать?»

-Я к Стене, - обернулась Ханеле, уже открывая калитку.

-Сначала, - она спустилась вниз по каменным ступеням. «Все получится, не может не получиться. А если нет...- она, на мгновение, остановилась, - хотя  бы Малка не будет страдать. Моше с Элишевой присмотрят за маленькой, а потом Наполеон ее заберет». 

-А ведь меня не узнают, - озорно подумала женщина, увидев прижавшихся к Стене людей. Старухи, укутанные, несмотря на жаркий день, в шали, сидели на табуретах, раскачиваясь над молитвенниками. Ханеле нежными губами поцеловала теплый камень и посмотрела налево.

-Это там, - вспомнила она и застыла, положив  ладони на Стену. Потом Ханеле отступила, поклонившись. Пятясь, дойдя до узкого прохода, что вел в Еврейский Квартал, она заторопилась к дому отца.

В крохотной мастерской уютно пахло свежим деревом. Аарон оценивающе посмотрел на юношу, что испуганно оглядывался по сторонам и улыбнулся: «Не бледней ты так, Шломо. Научишься, ничего сложного в этом  нет».

Бергер посмотрел на полку, где стояли оловянные чернильницы, лежали заточенные перья и маленькие кусочки пергамента: «Господин Горовиц, а это правда, что вы писцом были?»

-Я он и есть, - Аарон снял с гвоздя свой старый фартук и отдал его юноше. «Ты сам читал - рав Судаков все мои свитки и мезузы не кошерными объявил». Он взял с верстака кусочек дерева и ласково погладил его: «Я, конечно, до сих пор пишу, каждый день. Руки у меня хорошие, - добавил Аарон, - я этим почти тридцать лет занимаюсь».

-Я бы хотел, - Бергер покраснел, - тоже бы хотел писать. Хотя это сложно, конечно, - вздохнул он. Аарон взял рубанок и хмыкнул:

-Поскольку в ешиву тебя все равно не возьмут, дорогой мой, раз ты со мной и Моше Судаковым разговариваешь, ты у нас тоже отступник, то можно и позаниматься, конечно. Давай, - Аарон кивнул на верстак, - подходи, не бойся.

Шломо осторожно взял рубанок и вспомнил веселый голос господина Судакова: «В этой самой комнате я когда-то и жил, так что устраивайся. Тут даже очаг есть». Юноша оглядел запущенную, подвальную комнату - в маленькое окошечко под потолком были видны ноги прохожих на Виа Долороза, и неуверенно сказал: «Тут же покрасить надо..., убрать».

-Вот и убирай, - пожал плечами Моше. «Колодец во дворе, а тряпки найдешь, рынок рядом».

-И готовить я не умею, - начал Бергер, но Теодор похлопал его по плечу: «Придется начинать, юный Шломо, если решил не на подачки жить, а сам деньги зарабатывать. Ладно, - повернулся они к племяннику, - пошли, покажешь свои дунамы. Посмотрим, как там участок распланировать надо. Пока я в городе, - Теодор почему-то поморщился, как от боли, - пока к соленому озеру не уехал, помогу тебе».

Рассохшаяся дверь заскрипела, и Шломо остался один. Он стоял, неуверенно опустив руки, оглядывая пыльные углы. Потом, разозлившись,  юноша скинул сюртук: «Не может это быть сложнее, чем Талмуд? Не может. Вот и начинай».

Он одолжил, у соседей сверху деревянное ведро и тряпку. Только оказавшись в чистой, вымытой комнате, отчаянно зевая, -  уже вечерело, - посмотрев на свои покрасневшие от холодной воды руки, Шломо понял: «В первый раз в жизни  мыл пол, надо же».

Он помолился. Даже не почувствовав голода,  Бергер мгновенно заснул, растянувшись на полу, положив голову на свой саквояж, накрывшись сюртуком.

-Хорошо, - одобрительно сказал Аарон, глядя на Бергера. «Руки у тебя ловкие, все получится. Тебе кровать надо сделать, - он стал загибать пальцы, - стол, табурет, полки для книг..., Работы много».

Бергер, проведя рукой по шершавой поверхности, кивнул: «Я справлюсь. А ваша дочка младшая, господин Горовиц,  не замужем еще?».