Путь между - Надежда Ожигина

Сумерки застилали комнату, мягкие сумерки, пробивавшиеся по загадочным световодам, укрывали пол пушистым ковром. Безучастный шут сидел на кровати и смотрел вперед невидящим взглядом. Боль резанула по сердцу короля, и он поспешил откинуться на подушки…

И вновь неодолимая сила ухватила его, утянула, разбивая о реальность, как разбивает внезапный шторм корабль, неосторожно плывший вдоль скалистых берегов…

Он стоял по колено в маслянистой копоти, растерявший тело где-то в завораживающих клочьях черного дыма…

— Подумаешь, какой пугливый! — раздался за его спиной низкий голос, более схожий с рычанием.

Король стремительно обернулся, готовый к бою.

И вздрогнул, рассмотрев своего врага.

Потому что перед ним стоял воин, сотканный из Мрака, и Тьма под его просторным плащом шевелилась, расползалась, разгоняя дым. Потому что глаза гиганта, волчьи глаза, горели алым огнем, и с клыков сползала кровавая пена, и когти длиной с клинки кинжалов алчно подрагивали в предчувствии боли чужого тела…

— Так лучше? — спросил воин, обращаясь к кому угодно, но не к королю.

Тишина послужила ему ответом, но в тишине затаилось согласие.

— Ты уже понял, кто Я? — прорычало Чудовище.

— Да, — содрогаясь всем телом, ответил Денхольм. — Ты — Рок.

— Рок, — согласно кивнул Темный Бог. — Я пришел приоткрыть Завесу.

Король молчал и ждал, и ледяной холод недоброго предчувствия сковывал сердце.

— Я так хорошо напророчил бывшему Рабу Йоттея, — тяжелые слова падали, как смоляные капли, падали и зависали в воздухе, цепляясь за туман. — Я наказал ему умереть на поле битвы, от руки спасенного! Йоттей обещал подождать… Но вместо того, чтоб искать обидчика и мстить, этот трус стал Идущим Между, и за дело взялась дурная Птица. А ей помешал ты, Потомок Неугомонного!

— Все напрасно, — опустил голову король. — Он умер…

— Он поймал свой шанс! — злобно зарычал Рок. — Он ухватил случайную Стрелу, а Слепой Охотник и Сам не знает, куда ведет наконечник! Но теперь я возьмусь за тебя, Потомок Богов! И уж постараюсь, чтоб ты до конца испил чужую Долю!

— За что?!

— Не зря же я старался…

— За что?..

— Очнись, Хольмер, не надо так! Не надо!

Тяжкое видение дрогнуло, пошло кругами, раскололось, исчезая в мягких сумерках.

— Еще воды! — приказал суровый голос Эшви.

Ледяной водопад вернул рассудок в осиротевшее тело. Денхольм заорал и открыл глаза.

— Что с тобой, Хольмер?

Вокруг него тесной стеной стояли угрюмые и напуганные Касты, у самой постели прикорнули Санди и Сердитый гном.

— Я просто спал, — жалко улыбнулся король, вытирая рукавом мокрое лицо. — Спал и видел кошмары. Чего всполошились?

— Вот также и Эаркаст: просто спал. И кричал слово в слово: «за что?!» — буркнул Торни, слегка успокаиваясь. — Впрочем, мы пришли сообщить, что утром будем хоронить побратима…

Жалкий птенец Надежды, проклюнувшийся из скорлупы слов и намеков, умер со свернутой шеей. Чуда не случилось, проводник не ожил. Король покивал и уткнулся в плечо шута.

Гномы завздыхали и разошлись.

На следующий день, едва жизнерадостное солнце проникло в недра Горы, печальный гонг возвестил начало Церемонии. Род Хермов прощался со своим приемным сыном.

Короля и шута, одетых в лучшие наряды Эйви-Эйви, перекроенные под их рост, провели в Коллирег. Зал Моста Обрядов был освещен единственным лучом, пробивавшимся сквозь затемненный купол, и луч этот падал на облаченное в серый балахон тело. Остальной полумрак взрывали то тут, то там вспыхивающие искры изумрудов, вставленных в траурные обручи.

Король не слушал душераздирающих речей и обрядовых песен. Он просто смотрел на Эйви-Эйви, умирая от боли в груди.

Смерть не украсила человека, считавшегося уродом и среди людей, и среди Кастов. Смерть стянула продубленную кожу в жуткую маску. И смотреть на обернутый пергаментом череп было по-настоящему страшно.

И в то же время в этом было какое-то неясное облегчение, словно хоронили незнакомца, чужого, чуждого.

Лишенное жизни тело не было Эй-Эйем, и даже знаменитый шрам потускнел, растянулся, уступая место мертвенной синеве. Серые одежды скрадывали чудом уцелевшие краски изможденного лица, окончательно ломая привычный образ.

Проводника отпевали по-военному, уложив на носилки из копий и топоров, покрытые серым заштопанным плащом. Правая рука, чьи пальцы так и не смогли разжать, держала посох, в ногах сиротливо пристроилась лютня, сума была перекинута через плечо. А на груди горел тот самый талисман, что поразил когда-то короля тонкостью работы, талисман, повторяющий татуировку: опрокинутый треугольник и стрела, устремленная в Небо…

Говорили не слишком долго. Вскоре лучшие друзья и ближайшие родичи подняли носилки, а в руках остальных появились факелы, запаленные от Священного Горна. Гномы выстроились длинной вереницей, и процессия двинулась в обход Залов Срединного яруса, погруженных в темноту.

Строгие и чистые голоса затянули печальную песню, полную скрытого мужества и твердости. Шагавший рядом с людьми смутно знакомый Каст, сжалившись, запел на языке Элроны:

Мы знаем все о смертиИ ждем ее прихода.Но звон мечей срываетЗавесу ложных знаний.И в дикой круговертиЗакатов и восходовНадежно забываемПлоды своих исканий…

Король шел, высоко подняв факел, и думал о смерти. В голове почему-то все время вертелись слова Эйви-Эйви, поразившие в самом начале пути: «Это тоже итог, не лучше и не хуже. Нить жизни — штука тонкая, так или иначе, все равно рвется…»

Не бойся смерти, воин!Нехитрая наука —Дрожать и ждать удараБезжалостной Судьбы!Ты должен быть достоинВзять боевую мукуБесценнейшего дара:Не прекращать борьбы.

Не прекращать борьбы, но и не прятаться от удара. Не бежать, но и не рисковать понапрасну. В этом был весь Эйви-Эйви, и то, что они принимали за трусость, было лишь достойным осознанием собственной силы.

Король шел вперед, и волшебный Город Из Сна стоял у него перед глазами, раскрывая душу того, кто сменил за свою не слишком долгую жизнь множество имен и обличий, а умер, как настоящее перекати-поле, после мучительной борьбы под жестоким ударом сапога…

Что значит «смерть»? Всего лишьНеверная границаМеж каменным бессмертьем,Что оградит земля.И, если страх изгонишь,Однажды обратитсяОскал беззубой смертиОсколком хрусталя…

— Да ты поэт, почтенный гном, — сдержанно восхитился шут.