Сандро из Чегема. Книга 3 - Фазиль Абдулович Искандер

Он поднялся на гребень и остановился. Некоторое время он глядел в ту сторону, куда ушли все. Мне показалось, что он туда смотрит бесконечно долго. Потом он вдруг обернулся ко мне бледным лицом и кивнул, чтобы я подымался.

Я не знал, брать мне корзину или нет. Все-таки я взял довольно тяжелую для меня корзину, наполненную сырыми грецкими орехами, и потащил ее наверх. Когда я выбрался наверх и стал рядом с дядей, я увидел, что два бойца истребительного батальона что-то тащат в плащ-палатке. А где же лейтенант, подумал я, неужели погнался за этими солдатами? И только в следующее мгновенье, увидев за плечом одного из бойцов истребительного батальона два карабина, я понял, что это они тащат его.

– Может, жив? – спросил дядя, когда они подошли к нам. Один из них скорбно покачал головой, а другой сказал:

– Чтоб твои враги так были живы, как он…

Оба они были очень бледными. Лица убитого лейтенанта я не видел. Оно было прикрыто фуражкой. Я только заметил, что тело лейтенанта сильно продавливало плащ-палатку, на которой оно лежало. Казалось, смерть внесла в его тело какую-то дополнительную тяжесть.

Мы подымались наверх. Впереди дядя со своим легким топориком за плечом, за ним два бойца истребительного батальона со своей печальной ношей, а сзади я с корзиной, отдавливающей мне то правое, то левое плечо. И хотя мне никто не велел идти, не отставая от остальных, я шел и шел, обливаясь горячим потом и временами раздраженно поглядывая на дядю, который и не подумал помочь мне.

Перед самым выходом из котловины Сабида, где наиболее крутой подъем и где особенно трудно было идти, я вдруг заметил, что впереди меня на тропинку выкатился откуда-то грецкий орех и покатился вниз. Потом другой, потом третий… И вдруг я догадался, что они выпадают из кармана мертвого лейтенанта.

Наверху у самого края котловины стояла тетушка со всеми своими детьми и еще несколько крестьян, оказавшихся поблизости. Они, конечно, слышали выстрелы.

– Что случилось? – спросила тетушка глухим голосом.

– Немцы убили нашего командира, – ответил один из бойцов, и они осторожно положили на землю свою ношу.

– Немцы или какая другая чума, – поправил его дядя, – теперь никто не узнает…

– Это, конечно, были парашютисты, – заметил второй боец, – опытные диверсанты…

– Да, опыта у них хватило, – сказал дядя, словно насмехаясь над бойцами истребительного батальона.

– Несчастная его мать, несчастная его мать, – запричитала тетушка.

– Вы проводите их до сельсовета, – сказал дядя Кунте и еще одному крестьянину. Те кивнули и вместе с бойцами истребительного батальона приподняли плащ-палатку с телом лейтенанта. Срезая путь, они пошли в сторону верхнечегемской дороги.

– Что ж ты не позвал их в дом, – сказала тетушка, – хоть бы воды напились.

– Обойдутся, – жестко отрезал дядя, – я все видел…

Оказывается, по его словам, они оба струсили, а преступники и в самом деле оказались опытными людьми. После первого оклика лейтенанта они не остановились, по словам дяди, потому что впереди в десяти шагах была яма. Они дотянули до этой ямы и, когда лейтенант окликнул их второй раз, оба мгновенно прыгнули в эту яму и стали оттуда стрелять из автоматов. Сначала один стрелял, потом оба.

Как только они прыгнули в яму, лейтенант тоже бросился на землю и стал стрелять, но он по сравнению с ними был в невыгодном положении, и они последней автоматной очередью достали его. Видя, что лейтенант убит, а двое остальных бойцов, как упали на землю, так и ни разу не подняли головы, эти двое вышли из ямы и, пятясь, шли по тропе, пока она через десять шагов не углубилась в лес. И только потом, убедившись, что преступники ушли в лес, бойцы истребительного батальона подошли к своему убитому командиру.

Мы уже подходили к дому. Корзину мою несла тетушка.

– Дядя, – спросил я, – я одного никак не пойму, почему он их сразу не окликнул, а дал им уйти?

Я вспомнил, как отчетливо они были видны на гребне горки и как трудно им было бы сражаться с лейтенантом, если бы он залег у молельного ореха.

– Думаю, что из-за тебя, – ответил дядя.

– Почему? – не понял я.

– На всякий случай, – сказал дядя, – он не хотел рисковать лишними людьми.

– А что теперь будет с этими двоими? – спросил я, имея в виду бойцов истребительного батальона.

– Ничего, – ответил дядя, – я думаю, дюжину патронов они выбросят по дороге.

– Почему? – спросил я.

– Ну, чтоб видно было, что они сражались, – сказал дядя насмешливо.

– Оставь этих несчастных, – перебила его тетушка, меняя корзину в руке, – куда им сражаться, они всю жизнь ничего, кроме мотыги, не держали в руке.

– Вот я и говорю об этом, – ответил дядя, вынимая из кармана кусок газеты и отрывая от нее на цигарку, – а ты думала, о чем я говорю?

– Ради бога, оставь, – сказала тетушка.

Из колхозного табачного сарая исчез тюк табака. Взял его, по общему мнению, пастух Кунта. И хотя никто не видел, как он его брал оттуда, все решили, что на такое глупое воровство только он и способен.

Во-первых, он украл табак самого низкого сорта «дип», как его именуют по старинке чегемцы. Сорт этого табака получается из самых нижних листьев табачного стебля. Они всегда недоразвиты, в них мало соку и потому, вероятно, после сушки в них мало аромата и других табачных достоинств.

Зато в них есть одно неоспоримое достоинство, с них начинается ломка и сушка табака, они первые. Так что те, у кого кончились прошлогодние запасы, могут начинать курить этот табак.

Обычно крестьяне запасались табаком, когда он еще сушился на рамах. Брали понемногу, чтобы незаметно было. Но воровать табак, когда он уложен в тюки и учтен в сводках, – бессмысленно и глупо. И на такую глупость только Кунта и способен. Так считали чегемцы.

Завтра или послезавтра из правления колхоза приедет арба и надо будет сдавать табак – тут-то и обнаружится пропажа. В те грозные военные годы за такие дела запросто сажали в тюрьму.