Неизвестный В.Я. Пропп. Древо жизни. Дневник старости - Владимир Яковлевич Пропп

я Вам никак не советую, это так скоро не выйдет, да и не надо. Печатать можно только совсем зрелое, продуманное и отработанное. Раньше третьего или, может быть, второго курса думать о печатании, по-моему, не следует».

«Общественная нагрузка у Вас слишком большая. Вам надо иметь одну нагрузку, а то Вы попадете в число таких, на которых без зазрения совести сваливают решительно все. Для работы это плохо».

«Учение требует всего человека».

«Для сбора материалов Вам непременно надо будет приехать в Ленинград».

«Если бы Вам удалось вырваться и поработать здесь спокойно, как было бы хорошо!»

«В Ленинград приезжайте, поработайте тут подольше, материалов Вы тут найдете много».

«Я немного вдумался в Вашу жизнь и нашел, что у Вас следующие нагрузки: 1. Малыш (персонально). 2. Дом. 3. Работа. 4. Диссертация. Каждой из этих нагрузок достаточно, чтобы заполнить жизнь. А значит, Вы живете сверхполной жизнью, и это лучше, чем размеренное спокойствие и безмятежное благополучие».

«Несказанно обрадовался Вашему письму. Много месяцев не знал о Вас ничего, но вспоминал часто. На расстоянии чуял, что Вы разрывались между младенцем, службой и диссертацией».

«Теперь у меня единственная на Вас надежда, что Вы проявите максимальную оперативность, чтобы защита состоялась в срок».

«За обстоятельное и хорошее письмо Вам сердечное спасибо».

«О себе писать нечего – все то же. Лучше мне уже не будет. Можно жить и так и даже что-то делать».

«О себе писать почти нечего, моя жизнь вошла в колею, из которой, надеюсь, она не скоро еще выйдет».

«Ваша новая тема (имеются в виду предания. – Н. К,) мне очень понравилась. Никто этим по-настоящему не занимался. Она связана с историей, причем не только с внешней, политической, но с внутренней историей народа. Историю надо знать хорошо в деталях, а Вы к этому имеете вкус. Я очень счастлив за Вас».

«Словом, жизнь определилась, Вы нашли свой путь, и я Вам желаю успеха».

Он живет в нашей памяти

Н. А. Бутинов

М. С. Бутинова

Нам выпало большое счастье иметь прекрасных учителей. Среди них Владимир Яковлевич Пропп занимал особое место.

Мы близко познакомились с ним в эвакуации в Саратове (1942–1944), где находился Ленинградский университет. Преподаватели и студенты жили в гостинице «Россия». В маленькой комнате на третьем этаже Владимир Яковлевич помещался вчетвером: с женой Елизаветой Яковлевной, сестрой жены Анастасией Яковлевной и маленьким сыном Мишей (ему было годика три). Мы жили на том же этаже: эвакуация уравняла преподавателей и студентов в быту.

Мы были студентами 4–5 курса и слушали лекции Владимира Яковлевича по фольклору, тогда уже оценили их содержательность и глубину.

На филфаке действовал теоретический семинар, организованный тогдашним деканом Александром Павловичем Рифтиным. На семинаре выступали с докладами на равных с профессорами аспиранты и даже студенты. Пропп был активным участником семинара, и это была для нас прекрасная школа научных дискуссий, корректных, доказательных…

В 1943 г. нас приняли в аспирантуру, и Владимир Яковлевич стал нашим руководителем. Возможно, самому Владимиру Яковлевичу интересно было руководить аспирантами-этнографами: ведь он изучал фольклор в тесной связи с этнографией и в это время работал над «Историческими корнями волшебной сказки». Впоследствии, когда книга вышла, мы увидели, как много ценного она вносит в понимание различных сторон обряда инициации, других институтов общинно-родового строя, как важна она тем, что охватывает материалы этнографии самых разных народов, в том числе Австралии и Океании, которыми мы как раз занимались.

Став нашим научным руководителем, Владимир Яковлевич установил определенный режим работы. Каждую неделю мы должны были приходить к нему (если память нам не изменяет, по вторникам) и сообщать, что каждый из нас сделал за прошедшую неделю: что написано, что прочитано, какие новые мысли появились. Написанное, конечно, зачитывалось и обсуждалось, тут же давались советы, делались замечания. Один из нас отчитывался перед Владимиром Яковлевичем, другой вел беседу с Мишей. При этом на лице Владимира Яковлевича неизменно была добрая, немного лукавая улыбка. Он как бы подбодрял нас: дескать, все будет отлично. После наших отчетов Владимир Яковлевич сам рассказывал, что за прошедшую неделю прочитал, какие материалы собрал, а если что-то успел написать, то читал нам.

О такой школе можно было только мечтать. Обязательные еженедельные отчеты приучали нас к непрерывной систематической работе. Мы не могли и представить, что скажем Владимир Яковлевич, если за неделю сделано мало или не сделано ничего. Разумеется, он вменил нам в обязанность (сделав это, впрочем, предельно тактично) посещать теоретический семинар, выступать с докладами и участвовать в дискуссиях.

В конце мая 1944 г. университет вернулся в Ленинград. Теперь мы ходили к Владимиру Яковлевичу с отчетами на улицу Марата, где он жил. Войдя на лестничную площадку на первом этаже дома, надо было спуститься вниз на несколько ступеней. Комнаты в полуподвале были небольшие, весьма скромно обставленные. Кабинет был совсем крошечный, единственное окно в нем упиралось в стену. Владимир Яковлевич всегда работал при электрическом свете.

После собеседования нас обычно приглашали за стол, угощали чаем. Время было тяжелое, жили еще на продовольственные карточки; мы, конечно, отказывались, но гостеприимные хозяева так настаивали, что уйти было невозможно. За столом продолжались разговоры о науке, об университетских делах. Елизавета Яковлевна принимала активное участие в этих беседах: она также работала на факультете, преподавала английский язык.

Здесь, может быть, к месту назвать темы наших диссертаций, которыми руководил Владимир Яковлевич: у Марии Сидоровны – «Учение Тэйлора о пережитках», у Николая Александровича – «Учение Фр. Гребнера» (обе были успешно защищены).

Окончив аспирантуру в 1945 году, мы продолжали посещать Владимира Яковлевича, теперь уже на правах друзей и коллег. Беседы велись, как и раньше, в основном на этнографические темы, его по-прежнему интересовало все, что мы делаем в науке, чем занимаемся, и он всегда готов был нам помочь.

Однажды (было это в 1946 г.) мы явились к нему с приятной новостью: его «Исторические корни…» вышли в свет, книга поступила в продажу, и мы ее приобрели. К нашему удивлению, он огорчился покупкой и тут же взял с нас слово, что книг его мы покупать не будем, так как он будет их нам дарить.

Вскоре для Владимира Яковлевича наступили тяжелые времена: его научные труды беспощадно шельмовали. В числе ругавших и шельмовавших, к его глубокому огорчению, были и некоторые его бывшие ученики. Владимир Яковлевич не отвечал на критику – да ее всерьез и не было, ответить было не на что; была ругань,