Тибо, или потерянный крест - Жюльетта Бенцони

Едва попав в Акру, Изабелла сразу же полюбила эту белую крепость, город веры, но в то же время и город торговли, напоминавший брошенный на море цветок лилии и сумевший с невероятной быстротой стереть следы страшной осады. Ей никогда не забыть чудесный день, когда она приехала сюда вместе с мужем. Все улицы до самого порта были украшены яркими шелковыми полотнищами, дороги устланы шелковыми коврами, усыпанными цветами и кедровыми веточками, а перед домами стояли кадильницы, над которыми поднимался душистый дым, окутывавший улицы легким голубоватым туманом. Весь город — а в нем в то время насчитывалось около шестидесяти тысяч жителей, — вышел им навстречу; жители облачились в лучшие наряды и сверкающие доспехи. Юные девушки, одетые в белое, пятясь, шли впереди них и осыпали цветами головы коней, которых вели оруженосцы. Процессии монахов вынесли хоругви и мощи, к которым они приложились перед тем как их отвели в собор Святого Креста, где они слушали мессу. Бедняки получили щедрое подаяние от венценосной пары. Молодая женщина впервые удовлетворилась тем, что стала королевой, видя, как радуется ей этот город, которому предстояло стать столицей королевства.

Затем Генрих отправился к своему дяде Ричарду, чтобы поддержать его последнюю попытку отвоевать Иерусалим, но отлучился он ненадолго. Молодая жена воспользовалась его отсутствием для того, чтобы привыкнуть к новому месту, обжиться в новом дворце, напоминавшем ей наблусский. Это было красивое здание поблизости от порта, построенное некогда для богатого венецианского купца. Комнаты были просторные, с большими окнами, выходившими на море или во внутренний двор. Все здесь дышало роскошью и покоем и ничем не напоминало суровый замок в Тире и еще менее — черные стены Моавского Крака, воспоминание о котором постепенно стиралось из ее памяти. Впрочем, она и сама хотела забыть об этом, чтобы страшные воспоминания не мешали ей выполнять свою работу королевы, которую ей хотелось делать как можно лучше на благо народа, плененного ее грацией и ее улыбкой.

Двор ее был небольшим, но живым и веселым и состоял из молодых девушек, жадных до жизни и всегда готовых повеселиться всласть, и более зрелых дам, к числу которых трудно было всерьез причислить Хелвис, оставшуюся с сестрой на время отсутствия мужа. Мария Комнин теперь жила в Хайфе, городе, расположенном у подножия гор Кармель, на другом берегу залива, и полученном Балианом д'Ибелином в ленное владение. Туда приятно было наведываться время от времени, особенно морем в тихую погоду. Но Изабелла, когда не исполняла свой религиозный долг и не отправлялась в город, чтобы облегчать страдания несчастных, любила проводить время в своей комнате с видом на море. Она проводила там целые часы: вышивала, пряла или плела позумент в окружении своих придворных дам, которые болтали или пели, а иногда умолкали, отдавая эти мгновения тишины тайнам своего сердца.

У Изабеллы тоже случались такие минуты, и когда девушки видели, как она опускает иглу или откладывает веретено, а ее синий взгляд устремляется к горизонту, они знали, что пришло время помолчать, и не доискивались, отчего, несмотря на сияющий день, ее прелестное лицо, словно зимним туманом, затягивается дымкой печали. Все они думали, что королева вспоминает о муже, и только двум из них, сестре Хелвис и старой Мариетте, приставленной теперь к маленькой Марии, было известно, что мысли ее заняты вовсе не Генрихом, и что другой образ, другое мучительное сожаление туманят подчас ее взгляд.

Когда король вернулся со своими рыцарями, — а Ричард тогда же уехал, — образ жизни стал более официальным, поскольку Генрих намеревался полностью войти в отведенную ему роль; очень скоро он показал, чего стоит, и взялся править королевством с благоразумием, отнюдь не исключавшим твердости и даже суровости. В этом пришлось убедиться пизанцам, которые, как и венецианцы и генуэзцы, держали свои владения в Акре, на этом огромном рынке шелка и пряностей.

На Кипре Ги де Лузиньян, ставший теперь его сеньором, изнывал от тоски и никак не мог смириться с решением отвергших его баронов. Но он еще не утратил надежды вернуть то, что считал своей собственностью, и сговорился с пизанцами, у которых и на Кипре было владение. Они решили для начала захватить Тир, потом — Акру и прогнать Генриха и его жену. Довольно глупый план, если знать, насколько мощной была оборона древней финикийской столицы, но у них были в городе сообщники. Кроме того, Ги рассчитывал на поддержку брата, Амори, который по-прежнему был коннетаблем королевства, а следовательно, входил в ближайшее окружение Генриха.

Последний узнал о заговоре и прогнал пизанцев из Тира. Обозлившись, они отправили с Кипра суда разорять побережье между Тиром и Акрой, отчего новый король пришел в ярость и выгнал всех пизанцев из Акры и вообще из всего королевства, предупредив:

— Если они посмеют снова сюда сунуться, я их повешу!

Разумеется, Амори де Лузиньян пытался заступиться за изгнанных. Но не тут-то было, напрасно он это сделал: гнев Генриха обрушился теперь на него, король приказал его арестовать, обвинив в предательстве, и коннетабль мог угодить на эшафот.

Изабелла выслушала эту новость с удовольствием. Она никогда не любила коннетабля, прекрасно зная, что это он устроил брак Сибиллы со своим «дурачком» братом. Кроме того, он несколько раз пытался подтолкнуть королевскую чету и Гераклия к тому, чтобы разрушить ее брак с Онфруа, чтобы самому жениться на Изабелле и обеспечить себе право на корону. Наконец, он никогда не скрывал, что она ему очень нравится, и вовсю ухаживал бы за ней, если бы Госпожа Крака не присматривала так внимательно за семьей сына. Новый брак Изабеллы с графом Шампанским разгневал его и вместе с тем привел в замешательство: как ему, не обесчестив себя, открыто покинуть лагерь Ги и выступить в качестве его соперника? Так что пришлось Амори смириться со свершившимся фактом, но сожаления у него остались, и Изабелла об этом знала, хотя Амори никогда ни в чем не отступал от выполнения своих обязанностей военачальника. Но она все же не желала его смерти, поэтому постаралась внушить мужу, что казнить за простое заступничество — слишком суровая кара; магистры тамплиеров и госпитальеров поддержали ее в этом.

Амори выпустили на свободу, но, зная, что Генрих мог затаить на него злобу, он отказался от меча коннетабля и уехал к брату на Кипр. Никто не сожалел о его отъезде: у нового короля были уже другие заботы, и немалые, поскольку речь шла о канониках храма Гроба Господня, разумеется, перебравшихся в новую столицу.

Патриарх Рауль, сменивший Гераклия, был уже немолодым человеком. Теперь он умер, и каноники, не спросив согласия короля, как обязаны были сделать, тотчас приступили к выборам нового патриарха, которым стал архиепископ Кесарийский, Эймар Монах, один из самых горячих приверженцев клана Лузиньянов. Генрих высказал им свое недовольство. Капитул дерзко ответил ему, что не обязан считаться с мнением короля, который не был коронован в храме Гроба Господня, как того требовал обычай. Это было уже чересчур!