Сильные - Генри Лайон Олди

мешали сосредоточиться. Но Бэкийэ Суорун очень старался. Он и раньше не считал себя дураком, и сейчас не считал, а вот поди ж ты – алатан-улатан! – никак не мог ухватить за хвост верную мысль.

Ф-фух, ухватил!

– Это ты невесту освободил?

Смазливый тяжко вздохнул:

– Нет.

– Не ты?

– Не я.

– Уруй! – возликовал одноглазый Суорун. – Состязаемся! Кто победит – женится!

– Со-стя-за-ни-я! Со-стя-за-ни-я!

Всё опять стало просто, ясно и правильно.

– Давай с нами! – от большой широты души предложил адьярай. – Вдруг победишь? Хотя вряд ли, ты же слабак. Я – Бэкийэ Суорун, а ты?

– Юрюн Уолан.

– А ты? – Суорун вспомнил слова младшего насчет сестры. – Ты Кюн? Кюн Дьирибинэ? Невестин брат? Мой шурин?

– Мой шурин! – загорланили боотуры. – Мой!

– Шиш тебе!

– Тебе шиш!

– Оплеванный! Оплеванный шиш!

– Молчи!

– Сам молчи!

– А это кто?

Суорун указал на голого здоровилу.

– Это мой… – смазливый запнулся. – Мой…

– Меньшой, – прогудел голый. – Я его меньшой. Он сильнее.

Волна дрожи аж подкинула голого, вызвав смех ватаги.

– Меньшой? Замерз, меньшой? Звать-то как?

– Уол[129], – стуча зубами, откликнулся голый.

– Уол? Суодалба[130], гыы-гык! – хохотнул кто-то. – Гляди, как его трусит, бедолагу!

– Гыы-гык!

– Хыы-хык!

– Суодалба!

– Суодалба Уол! Парень-Трясучка!

Смазливый Юрюн Уолан сжал кулаки. Не видя причин для драки, адьярай решил сгладить раздор:

– Меньшой – в смысле, слуга? Твой слуга?

Юрюн Уолан зыркнул исподлобья, но кулаки разжал. И то верно: чего за слугу кулаками махать? Чай, не родич…

– Возвращаемся?

– Айда!

– Дочку! Дочку отцу везем!

– Невесту!

– Радость в дом!

– Состязания, да!

Дочь Сарын-тойона взял в седло смазливый. Садиться на коня к кому-либо, кроме него, девица отказалась, хотя предлагали наперебой. Бэкийэ Суорун ехал рядом, время от времени поглядывая на свою будущую жену. И впрямь красавица, не врут люди. Даже в обносках, с сажей на щеке – красавица! Отмоем, сыграем свадьбу, детишки пойдут… Мысли текли приятно, грели сердце. Но что-то бередило салгын-кут, воздушную душу адьярая, тревожило, беспокоило, как соринка в единственном глазу. Чаще, чем хотелось бы, Суорун оборачивался и смотрел, как голый Парень-Трясучка бредет позади ватаги и тащит на плече вторую девицу, тоже вполне годную в жены. Вредная девчонка показывала адьяраю язык, и соринка в глазу – в башке? – начинала царапаться хуже рыси, схваченной в охапку. Что-то было не так.

Что?!

Впрочем, Суоруну повезло. Когда раздались крики, громыхнул лязг боевого железа, а с чистого неба ударила молния о семи зубцах – и соринка, и все мысли, сколько их там было, разом вылетели у Бэкийэ Суоруна из глаза, из ушей, из потаённых уголков разума, чтобы умчаться далеко-далеко.

Кырык! Битва!

Суорунов папаша (голова – во! котёл!) говаривал: «Какая свадьба без драки?!»

Песня первая

Тут песни и смех

Далеко понеслись,

Игры веселые начались,

Бурное веселье пошло;

Все игрой, борьбой занялись,

Стали ребра ломаться у богатырей,

От натуги рваться кишки.

Волновалась, шумела толпа гостей,

Суматоха великая шла в кругу,

Хохот слышался, вопль и вой…

«Нюргун Боотур Стремительный»

1. Буря-Удалец и Окоченелый Великан

Я не узнавал алас, знакомый с детских лет. Впереди, сколько хватало глаз, шляпками бесчисленных грибов рассыпались юрты. Раньше их тут не было. И добро б обычные юрты! Берестяные урасы; цветастые балаганы, какие даже на небесах видишь только на праздники, когда съезжаются гости. Кривобокие холмики землянок; халабуды из бревен, жердей и кусков ржавого железа…

Над безалаберным городищем стоял гул, смутный и неумолчный. Казалось, в аласе, как в дупле дерева, жужжат пчелы, раздраженные вторжением лесного деда. Потянуло дымком, в пряные ароматы разнотравья вплелся запах жарящегося мяса. Течет сок, корочка подгорела на открытом огне… У меня забурчало в животе. К солнцу взлетел смертный визг жеребенка под ножом, ему в ответ громыхнул вопль:

– Арт-татай! Алаатыгар!!!

И рычащим эхом:

– Ар-дьаалы! Арт-татай!! Буйа-буйа, буйака!!!

Навстречу нам, сверкая очами, воздвигся крылатый исполин в светлых развевающихся одеждах:

– Кто еще тащится?! Моей невесты хочет? Смерти хочет?!

Рядом с исполином поднялся огромный черный адьярай. «Уот! – едва не заорал я от радости. – Живой!» Хорошо, что не заорал. Радоваться было нечему: ну, большой, ну, черный. Одна рука разделена в локте на две. Нога ветвится в колене. Глаз тоже один, а лицо – другое. Плямкает, отвиснув чуть ли не до груди, широченная нижняя губа. Подбородок скошен горным утесом. Нос здоровенный, в пол-лица; весь растрескался…

Нет, не Уот.

На шее у адьярая болталась облезлая грязно-желтая шкура. Кому она принадлежала, какому зверю – этого я не знал. Остальное тело, несмотря на лето, кое-как прикрывала рваная доха: длинная, до пят.

– Алаатынга-улаатынга! Хыы-хык, гыы-гык! – раскатисто захохотал великан, тыча пальцем в крылатого исполина. – Ой, от смеха умру!

Лицо крылатого налилось дурной кровью. В мирном одеянии проступил боевой металл.

– Удирай, покуда цел! – с яростью взревел исполин.

В руке его возникла плеть, скрученная из десятка стальных проволок, надраенных до ярчайшего блеска. Меж концами проволок с треском проскакивали синие колдовские искры. Адьярай лишь оскалился в ответ, блеснув щербатой железнозубой ухмылкой, и скрутил сопернику такой шиш, что покойный Уот обзавидовался бы насмерть.

Шиша крылатый стерпеть никак не мог. Плеть его со свистом и скрежетом взлетела ввысь, обожгла ударом замешкавшееся облако. Гром шарахнул так, что мне почудилось: небеса раскололись! Стаей волков взвыл ураганный ветер, срывая и опрокидывая ближайшие балаганы. Проволоки обернулись молниями о семи зубцах каждая, свились в тугой жгут и, повинуясь хозяину, хлестнули по сопернику, уже облачившемуся в трехслойный доспех.

– Кырык!

– Буря!

– Буря Дохсун[131]!

– Ай, удалец!

– Молодец, кэр-буу!

Огненные танцоры небес, молнии заключили губастого адьярая в кольцо. До рези под веками всматриваясь в их смертоносную пляску, я разглядел, что дружки Бури, надрываясь в поддержку своего боотура, рано обрадовались. В сердцевине горящего хоровода волчком вертелся похожий на Уота великан, принимая беснующихся танцоров на щит и отбрасывая прочь. Когда же он взревел, из его пасти, распахнувшейся на добрую сажень, извергся поток бешеного пламени. Молнии поблекли, пламя расшвыряло их в стороны и раскаленным кулаком ударило в Бурю Дохсуна. Вихрь искр полностью скрыл крылатого исполина, и великан злорадно расхохотался.

– Дуурай!

– Тонг Дуурай!

– С таким окоченеешь[132], дьэ-буо!

– Хыы-хыык!

– Кырык!

Теперь орали приятели Тонга, и тоже, как выяснилось, зря. Пламя выдохлось, опало, и стало видно: Буря Дохсун жив. С головы до ног его покрывала копоть и сажа, широко распахнутые крылья дымились, но исполин стоял непоколебимо, как скала. Напротив крылатого воздвигся Тонг Дуурай. Великан теперь был не просто черным, а иссиня-черным.