Сезон бойни - Дэвид Герролд

Вверх взметнулась рука доктора Шрайбер.

– Да?

Она встала и заявила тоном обвинителя: – Возможно и другое объяснение.

Я проигнорировал подтекст и вежливо кивнул: – Продолжайте, пожалуйста.

– Гастроподы эволюционировали от насекомоподоб-ных существ, правильно?

– Это одна из теорий.

– Насекомые специализируются. В колонии рыжих му^ равьев, например, можно видеть рабочих, солдат и маток. Может быть, гастроподы тоже специализированы. У нас имеются кое-какие свидетельства. На дне гнезд всегда есть большая камера, где находятся огромные, иногда даже завязшие там, животные. Возможно, это и есть матки. Также нам известны черви-воины. Видели мы и рабочих. А теперь даже встретили миниатюрные формы – возможно, своего рода трутней. Мне кажется, что гастроподы специализировались в ходе эволюции на выполнение различных функций. Почему там не быть червям-мыслителям?

Я задумался. Возможно, Шрайбер права, а возможно, нет. У нас не так много свидетельств.

– Почему вы так думаете? – спросил я., Она показала на повторяющуюся запись на экранах за моей спиной.

– Посмотрите на эти изображения. (Я посмотрел.) Допустим, вы правы и характер цветов отражает то, что животные чувствуют или даже думают. В самом центре площади находится водоворот всех цветов. Они хаотически меняются. Плывут. Возможно, это и есть мыслители. – Она подошла к одному из боковых экранов и показала рукой. – Смотрите, если бы там был один мыслитель, то цвета исходили бы из одной точки, но мы этого не наблюдаем. По-моему, все цвета в этой области так неотчетливы, потому что чувства или мысли хторров все время меняются, не давая возобладать какому-нибудь одному. Дальше, там, где, по вашему выражению, находится событийный горизонт, проходит, как мне кажется, граница между мыслителями и рабочими. Здесь чувства мыслителей выкристаллизовываются и начинают распространяться к периферии.

Задумавшись, я почесал подбородок. Что-то в этой теории казалось мне ошибочным. Она предполагала, что мыслители должны были оказаться в центре площади. Я посмотрел на боковые экраны размером со стену. В такой кромешной толчее ни мыслителям, ни рабочим не представлялось никакой возможности разграничиться так четко, как следовало из логических построений доктора Шрайбер. А что, если рабочие и мыслители представляют собой один и тот же класс? Нет… это тоже не лезло ни в какие ворота.

– Вам это не нравится, – холодно заметила ШраЙ-бер. – Я вижу по вашему лицу.

Я пожал плечами.

– Теория неплохая. Мне нравится мысль об эволюции специализированных форм гастропод для выполнения определенных задач. Просто я не уверен в теории мыслителей. – Я посмотрел на Лиз. Она наблюдала за мной с неподдельным интересом, но не выказывала никакого желания вмешаться в дискуссию. – Смотрите.

Набрав несколько команд на клавиатуре, я изменил цветовое разрешение.

Экраны показывали ту же самую закольцованную запись, только расходящиеся цветные круги приобрели другой характер. Бросьте в воду камень – круги будут расходиться до тех пор, пока не достигнут берегов, а потом пойдут назад. Копошащаяся масса червей напоминала рябь на поверхности пруда. Наружу шли оранжевые круги, яркие и отчетливые. Внутрь рикошетом возвращались темно– пурпурные. Из центра расходились розовые волны, а отражались более слабые красные. И так повторялось снова, снова и снова. Зрелище завораживало, оно было прекрасным. Как калейдоскоп органической жизни. Как самое огромное цветовое табло на футбольном стадионе, какое когда-либо сооружали. Наружу и внутрь плыли четкие рисунки разных цветов и форм, они постоянно менялись. Это была сложная и завораживающая мандала, реагирующая со сдвигом по временной фазе, биометрическая фантазия, волшебный сон жителя преисподней.

Наконец я сказал: – Если бы в центре толпы находился действительно класс мыслителей, продуцирующий цветовые волны, тогда все остальные животные – рабочий класс – откликались бы на их мысли только эхом и те же самые цвета возвращались бы к центру, не изменившись. Но посмотрите на это. – Я изменил цветовое разрешение еще раз. – Очень слабо, но цвета меняются даже по пути через массу тел. Отсюда я делаю вывод, – мысль заставила меня поежиться, – что, возможно, вся масса гастропод… что на каком-то первичном уровне они все мыслители.

Шрайбер не отвергла мою мысль с ходу, но я видел, что ей больше по душе элегантность собственной теории.

– Может быть, цвета меняются, потому что рабочие слишком ограниченны, чтобы точно воспроизвести оригинальную мысль. Может быть, это просто напоминает игру в испорченный телефон.

– Я тоже считаю, что ошибки при передаче играют большую роль, – согласился я. – Но… это ничего не объясняет. Совсем ничего. – Я вызвал на экран следующую серию изображений. – Нет, подождите минуту, сначала позвольте показать еще кое– что. Вот так выглядело гнездо, когда мы начали транслировать их же песню.

Послышались удивленные возгласы. Внезапно сложный рисунок цветов просто испарился. Исчез. Толпа начала синхронно пульсировать, демонстрируя одни и те же цвета – все черви мгновенно стали одинаковыми. Они превратились в гигантский барабан, пульсируя в унисон. Они пели в унисон. Фиолетовые импульсы. Вспышки оранжевого. Алые всплески. Все черви были как один. Все двести пятьдесят тысяч верещали, и стучали, и дергались абсолютно синхронно. Как клоуны. Как штамм. Как совершенные маленькие монстры. Все безошибочно и в точности повторяли одни и те же движения по всей площади. Они даже мигали в унисон. Даже в записи это выглядело страшно.

– Они настраивают себя на нас, – сказал я. – Как только мы начали трансляцию, они перестали прислушиваться к себе и начали вторить эхом нашей песне, словно своей собственной, и нашим цветам – вот синхронизированное со звуком изображение нашего корабля. Видите, как точно оно соответствует тому, что происходит в море червей внизу?

Какой бы мыслительный процесс, или эмоции, или какие-то другие чувства ни отражали волны цветов, чем бы черви ни занимались в действительности, они прекратили это свое занятие и начали делать только то, что говорили им мы. Мне кажется – и это надо как-то проверить, – что присутствие нашего корабля просто забило их чувствительные органы. Мы подавили их более громкой, более яркой, более убедительной личностью. Они слышали свои собственные мысли не больше, чем вы или я могли бы слышать увертюру «1812 год», синхронизированную с землетрясением.

В зале царила потрясенная тишина. На экранах неустанно пульсировали в унисон черви – неоспоримое свидетельство того, какой потрясающий эффект мы произвели на мандалу. Даже Лиз заметно побледнела. Да, мы заранее знали, что черви сильно прореагируют на нас, но не предполагали, что реакция окажется настолько сильной.