Кортни. 1-13 (СИ) - Смит Уилбур

— Эфенди, сейчас мало кто охотится на зверей. Это опасное занятие, и с каждым годом охотникам приходится уходить все дальше, чтобы найти стада. Сейчас конец сезона. Слоновую кость разобрали другие франкские покупатели, — спокойно объяснил один из купцов. — Но у меня есть отличные рабы на продажу.

Со всей любезностью, на какую оказался способен, Том отклонил приглашение взглянуть на живой товар. Аболи в детстве попал в рабство, и в его памяти сохранились все ужасы этой жизни. Еще до того как покинуть берега Англии, Том рос на его рассказах об этой отвратительной торговле.

За множество плаваний отец Тома не раз сам становился свидетелем торговли невольниками и воспитал в юном Томе отвращение к этому занятию нелюдей.

С тех пор как он в первый раз обогнул мыс Доброй Надежды, Том нет-нет да и сталкивался с работорговцами и их жертвами.

Во время долгой стоянки на Занзибаре поблизости всегда оказывались корабли работорговцев. Они проходили или стояли достаточно близко, чтобы ощутить зловоние и услышать душераздирающие звуки, которые доносились до «Ласточки».

Том ежедневно проходил по невольничьему рынку Занзибара, и ему все труднее было видеть картины чужого горя: плачущие дети, которых отрывают от матерей, рыдающие матери и тупое страдание в темных глазах молодых мужчин и женщин, лишенных свободы, угнанных с родины, посаженных на цепь, как звери, не понимающих языка, на котором с ними говорят, лежащих на колодах и избиваемых хлыстами из шкуры гиппопотама, так что в ранах на спине проглядывали белые ребра.

При одной мысли о том, чтобы получать прибыль от таких мучений, Тома мутило.

На «Ласточке» он обсуждал положение со своими офицерами. Хотя главной целью плавания были поиски Дориана и Том ни на миг не забывал о ней, у него был долг перед экипажем, и многие отправились с ним в плавание из-за обещанного вознаграждения.

Пока никакого вознаграждения никто не получил, и ничто этого не обещало.

— Здесь можно заключить очень мало сделок, — печально подтвердил мастер Уэлш.

Он раскрыл блокнот, поправил на носу очки в золотой оправе и прочитал перечень цен на слоновую кость и гуммиарабик, составленный перед отплытием из Англии.

— Цены на пряности более благоприятны, но все равно с учетом трудностей и расходов на плавание прибыль невелика. На гвоздику и перец спрос есть всегда, в меньшей степени на корицу, и, конечно, в Америке и странах Средиземноморья, где распространена малярия, постоянно требуется кора хинного дерева.

— Несколько центнеров коры нам потребуется для себя, — вмешался Том. — Теперь, когда начинается сезон дождей, будут больные и у нас.

Отвар коры хинного дерева горек, как желчь, но еще сто лет назад монахи-иезуиты обнаружили, что это превосходное средство от малярии. Именно отцы иезуиты первыми посадили на острове хинное дерево.

Теперь эти деревья растут здесь во множестве.

— Да, — негромко согласился Аболи. — Хина понадобится. Особенно если ты собираешься в глубину материка за слоновой костью.

Том пристально посмотрел на него.

— С чего ты взял, будто я безрассудно нарушу указы султана и Компании, Аболи? Даже ты решительно советовал мне отказаться от таких действий.

— Я видел, как ты по вечерам сидишь на носу и смотришь на Африку. Твои мысли были такими громкими, что я едва не оглох.

— Это очень опасно.

Том не стал отрицать обвинение и невольно повернул голову в сторону запада. В его глазах, когда в надвигающихся сумерках он посмотрел на туманные очертания побережья, появилось мечтательное выражение.

— Раньше тебя это никогда не останавливало, — заметил Аболи.

— Я не знаю, с чего начать. Это неизвестная земля, терра инкогнита.

Том воспользовался надписью с карты, висящей в его каюте; он очень внимательно изучал эту карту.

— Даже ты там не бывал, Аболи. Глупо лезть туда без проводника.

— Да, я не знаю этих северных земель, — согласился Аболи. — Я родился гораздо южнее, на берегах великой реки Замбези, и много лет там не был. — Он помолчал. — Но я знаю, где найти проводника.

— Где? — спросил Том, не в силах скрыть возбуждение. — Где нам найти этого человека? Как его зовут?

— Я не знаю ни его имени, ни лица, но узнаю, когда увижу.

На следующее утро они сошли на берег. От бараков, где живой товар запирали на ночь, на рынок двигались первые цепочки рабов.

Как и в случае всех других товаров в это время года, выбор был невелик: предлагалось всего две сотни образцов. А ведь когда «Ласточка» только пришла, ежедневно выставляли по нескольку тысяч человек. Большинство оставшихся были старыми и тощими, со следами болезней, в шрамах от хлыста. Таких рабов покупатели сторонились: это означало, что они неисправимы или необучаемы.

В рядах рабов Том заметил двух или трех человек, которые показались подходящими: высокие, сильные, с героической внешностью, несмотря на цепи. Но когда он брал Аболи за руку и вопросительно смотрел на него, тот отрицательно качал головой.

— Ничего? — уныло спрашивал Том. Мимо провели последних рабов, и Аболи ни к одному не проявил интереса.

— Наш человек здесь, — возразил Аболи, — но работорговцы следят за нами, и я не мог выказать интерес.

Рабов развели по местам вокруг площади, и каждого приковали к столбу. Хозяева заняли места в тени. Это были богатые, сытые, роскошно одетые люди; сопровождавшие их личные рабы варили им кофе и подавали кальяны. Заслонив глаза, продавцы украдкой наблюдали за Томом и Аболи, которые медленно обходили площадь.

Аболи остановился у первого прилавка и осмотрел одного из невольников, рослого мужчину, воина, судя по внешности. Работорговец открыл ему рот, чтобы показать зубы, словно это была лошадь, и пощупал мышцы.

— Не старше двадцати лет, эфенди, — сказал араб. — Посмотри на его руки. Он силен, как буйвол. Проработает еще тридцать лет.

Аболи заговорил с рабом на одном из лесных диалектов, но тот смотрел на него тупо, как животное.

Аболи покачал головой. Они прошли к следующему прилавку, и там церемония повторилась.

Том понял, что Аболи постепенно приближается к тому, кого наметил с самого начала. Он посмотрел вперед, пытаясь догадаться, кто это, и с неожиданной уверенностью узнал его.

Голый, если не считать короткой набедренной повязки, малорослый, с худым жилистым телом. Ни следа жира или мягкой плоти. Густые лохмы, как у дикого зверя, но глаза блестящие и пронзительные.

Постепенно Том и Аболи приближались к группе, в которой стоял этот человек, и Том старательно разыгрывал незаинтересованность. Они осмотрели еще одного мужчину и молодую девушку, потом, к досаде хозяина рабов, сделали вид, что уходят. Словно напоследок, Аболи повернулся к маленькому мужчине.

— Покажи мне его руки, — велел он хозяину. Тот кивнул помощнику. Вдвоем они схватили раба за запястья и под звон цепей заставили его вытянуть руки, чтобы Аболи мог их осмотреть.

— Переверните, — приказал Аболи, и они повернули руки ладонями кверху. Аболи постарался скрыть удовлетворение. Первые два пальца на обеих руках были покрыты сплошными мозолями до такой степени, что казались увечными.

— Это наш человек, — сказал по-английски Аболи Тому, но таким тоном, что это звучало, как отрицание. Они отвернулись от разочарованного хозяина.

— При чем тут руки? — спросил Том, не оглядываясь. — Почему они у него такие?

— От тетивы, — коротко ответил Аболи.

— На обеих руках?

Том удивленно остановился.

— Он охотник на слонов, — объяснил Аболи. — Не останавливайся, я объясню. Лук для охоты на слонов такой тяжелый, что ни один человек не может стрелять из него с плеча. Охотник подбирается близко… вот так близко.

Он показал на стену в десяти шагах.

— Потом ложится на спину и обеими ногами упирается в лук. Стрелу он накладывает между большими пальцами ног и натягивает тетиву обеими руками. За годы охоты у него на пальцах нарастают такие мозоли.