Оруэлл: Новая жизнь - Дэвид Дж Тейлор

Оруэлл проводил большую часть своего времени, продвигая Остерли Парк, чьи основополагающие принципы он явно разделял: уже в июне 1940 года он заявил: "Если мы сможем продержаться еще несколько месяцев, то через год мы увидим красную милицию, разместившуюся в Ритце". Однако, как и человек, который сейчас усердно работал над тем, что было фактически революционным призывом к оружию, его радикальное рвение совершенно не скрывало глубокой привязанности к истеблишменту, который он хотел вытеснить: финансирование поступило от барона прессы, а сам парк был подарен другом Халтона графом Джерси. В течение всего 1940 года и в начале 1941 года Оруэлл внимательно следил за новостями из западного Лондона. Бригадный генерал Уайтхед, командующий лондонским районом, которому не понравилась идея обучения любителей партизанской войне и который попытался закрыть центр, вполне возможно, был тем старшим офицером, который выступил на митинге LDV в конце августа и вдохновил Оруэлла на жалобу на "эти жалкие старые дирижабли". В конце концов, официальное недовольство не удалось переломить, и, несмотря на то, что число обучаемых увеличилось в четыре раза - многие из них были предоставлены гвардейской бригадой - эксперимент был осужден за "коммунистические тенденции", сокращен и переведен в Доркинг под надзор офицеров регулярной армии.

Но Оруэлл стремился выразить свое одобрение. Он дважды рецензировал книгу Слейтера "Home Guard for Victory" (1941), заявив читателям New Statesman, что это не только "лучшее из изданных до сих пор руководств по Home Guard", но и что книга затрагивает политические проблемы, неразрывно связанные с военной организацией: "Реформы, предлагаемые в ней, имеют подразумеваемую цель превратить Home Guard в народную армию и сломать хватку отставного полковника с его допулеметным менталитетом". В "Горизонте" он далее утверждал, что если Хоум Гард вообще чего-то достигнет, то это будет заслуга "мистера Слейтера... и Тома Уинтрингема и других его помощников в различных школах подготовки Хоум Гард". Кроме того, есть несколько упоминаний о Слейтере в наборе конспектов лекций, которые он составил в 1940-1 гг. и предназначал для своих товарищей из подразделения в Сент-Джонс-Вуде: "Описать метод, данный Слейтером... Передать подсказки Слейтера... Подчеркнуть согласие со Слейтером здесь", - говорится в разделе "Уличные бои". Всего этого достаточно, чтобы предположить, что встреча в Остерли-Парке оказала глубокое влияние на рукопись, которую поздней осенью 1940 года Оруэлл передал Фреду Варбургу.

Книга "Лев и единорог" неизбежно является чем-то вроде произведения того времени: реакцией на кризис, исход которого невозможно было предвидеть, и многие из предсказаний которого сегодня выглядят безнадежно ошибочными - примечательно, что Оруэлл не разрешил переиздавать ее при жизни. В то же время его анализ национальной идентичности становится более проницательным благодаря тому, что современные читатели знают обстоятельства, в которых он был написан: национальные характеристики никогда не бывают так важны, как в тот момент, когда они вот-вот будут фатально подорваны. Далее следует упражнение в радикальном национализме, левом, но стремящемся дистанцироваться от того, что Оруэлл диагностирует как традиционный левый ответ на патриотизм. Англия, заявляет он, "возможно, единственная великая страна, интеллектуалы которой стыдятся своей национальности". Ее неизменные характеристики - мягкость, уединенность, пацифизм, антиинтеллектуализм - придают как ее официальной культуре, так и "подлинно народным" проявлениям, которые бурлят под ней, странную неповторимость. Англия, настаивает Оруэлл, совершенно не похожа ни на что другое, это семья, в которой, возможно, не те члены контролируют ситуацию - если воспользоваться самой известной фразой эссе - но которая способна в моменты кризиса прийти к экстраординарным демонстрациям коллективной воли: "вся нация может внезапно собраться вместе и действовать на основе своего рода инстинкта, действительно кодекса поведения, который понятен почти всем, хотя никогда не формулировался".

Только социалистическая нация может эффективно бороться, утверждает Оруэлл. Как превратить Англию в такую страну? 'Нужен сознательный открытый бунт простых людей против неэффективности, классовых привилегий и господства стариков'. Как стимулировать эту социалистическую революцию? Здесь Оруэлл, похоже, возлагает свои надежды на "будущую Англию", предвестниками которой он считает неопределенный социальный класс, зародившийся на окраинах больших городов (интересно, что два центра этого нового типа жизни - это места, где жил Оруэлл или рядом с ними - Летчворт и Хейс). Именно эти люди, скорее всего, примут его план социальных и экономических изменений из шести пунктов: национализация, ограничение доходов, демократическая реформа образования, статус доминиона для Индии, Имперский генеральный совет, "в котором должны быть представлены цветные народы", и, в международном масштабе, антифашистский альянс. В их руках можно осуществить целый ряд почти апокалиптических преобразований: "Биржа будет снесена... загородные дома будут снесены, матч Итон-Харроу будет забыт..." Если Англия останется непобежденной, мы увидим подъем "чего-то, чего никогда не существовало прежде, - специфически английского социалистического движения". Оруэлл явно верил, что на момент написания книги некоторые из этих предсказаний и политических идей - гораздо более экстремальные, чем все, за что ручается лейбористская партия - имели шансы быть реализованными на практике. Прошлым летом в Англии сложилась почти революционная ситуация, хотя воспользоваться ею было некому", - писал он в начале 1941 года. Другие левые, но некоммунистические наблюдатели соглашались с ним. 'Была лишь вероятность социальных потрясений', - вспоминала Китти Уинтрингем. Позже, и не так уж и много позже, Оруэлл признает, что неправильно истолковал политические настроения. Но как протореволюционный призыв, "Лев и единорог" прочно утвердил его в традиции радикальных памфлетистов, восходящей к елизаветинской эпохе.

Книга была закончена в атмосфере домашней тревоги. Осенью Эйлин продолжала ухудшаться. Измученная недосыпанием, вызванным бесконечными бомбардировками, и все еще погрязшая в горе по брату, она отказывалась должным образом заботиться о себе, возвращалась домой из министерства в полдень, чтобы приготовить обед Оруэллу, и сообщала не верящей Лидии Джексон, что его здоровье важнее ее. Был период выздоровления у родственников матери в Норфолке, но болезнь сохранялась до конца года. Письмо Норе Майлз, отправленное из Гринвича в начале декабря, звучит для Эйлин довольно жалобно: "Вечно больна. Прикована к постели уже 4 недели и все еще слаба". Если судить по краткому описанию Эйлин ее лечения, врачи приступили к дифференциальной диагностике, в ходе которой цистит, камни в почках и мальтийская лихорадка с осложнениями на яичники следовали друг за другом быстрой чередой, прежде чем они "замолчали, пока