Разрыв-трава. Не поле перейти - Исай Калистратович Калашников

рекомендованная райкомом, провалилась линия райкома. Пробьет, сомневаться не приходится. Но нужно ли ему это? Действительно ли он лучше Игната? Действительно ли уж так все хорошо понимает? Не разглядел же истинное нутро Рымарева, хотя работал с ним не один год. А ведь можно было разглядеть. Были в нем зародыши того, что потом привело к подлой, гадкой измене своему долгу? Были. Недаром же его многие недолюбливали. А Игната, кажется, любят. За что? Он этого не может понять, как не может понять и того, почему колхозники с прохладцей относятся к нему. Уж он ли не старался поднять колхоз? Ни себя, ни людей не щадил, чтобы вывести его на широкую дорогу. И вот как будто уже не нужен.

Вскоре его и Игната вызвал Петров. Игнат, по-видимому, догадывался, что означает этот вызов, дорогой старательно избегал разговоров о делах колхоза, и Белозеров не знал, как он будет держаться перед секретарем райкома.

Петров начал без предисловий:

– Как мы и договорились с вами, Стефан Иванович, вам надо принять от товарища Родионова дела и…

– Мы не договаривались, а только разговаривали, – уточнил Белозеров.

– Это одно и то же.

– Нет, не одно и то же, – обиженно сказал Белозеров.

Его покоробила самоуверенная властность Петрова. Тогда, при первой встрече с ним, он не давал своего согласия стать председателем. Собственно, прямого разговора об этом и не было. Ну к чему такая бесцеремонность?

– Это совсем не одно и то же, товарищ Петров, – упрямо повторил он.

Короткая шея секретаря побагровела.

– Товарищ Белозеров! – он заметно повысил голос. – Партия не спрашивает желания коммунистов, партия поручает дело и говорит – делай.

– Это я знаю.

Тут он был согласен с Петровым. Тут он говорит правильно. Оспорить его слова невозможно.

В кабинет вошел второй секретарь райкома Федор Григорьевич Евграфов. Он сел в стороне, у окна. Сквозь редкие русые волосы, гладко зачесанные назад, просвечивала розовая кожа, уголки губ упрямого рта были чуть опущены, от этого казалось, что Федор Григорьевич все время чем-то недоволен, морщится, но карие, глубоко запавшие глаза смотрели с живым любопытством.

К нему повернулся Петров, приглашая к разговору, сказал:

– Ты только послушай… Белозеров считает, что вопрос о нем не решен.

Евграфов коротко глянул на Стефана Ивановича, пожал плечами. Он явно не принял приглашения Петрова. Лицо того посуровело.

– Ну? – нетерпеливо спросил Петров Белозерова.

Стефан Иванович почувствовал, как в нем растет озлобление. Все отчетливее он понимал неуместность такого разговора. Не так его надо было начинать, не с него, а с Игната, но Игната ни о чем не спрашивают, словно его здесь нет. Он сидит в конце стола, опустив голову, борода уткнулась в красное сукно скатерти, брови сдвинулись к переносью, лоб пересекли глубокие морщины. О чем, интересно, думает?

– Не то, товарищ Петров…

– Что – не то?

– Все это – не то. Разъясните мне, почему необходимо сменить Игната Назаровича. Я этого не понимаю.

– Я же вам говорил – что еще нужно? – Петров сердито гнул лысую голову, смотрел исподлобья.

– К тому, что вы говорили в тот раз, требуется прибавка. И немалая. То были общие рассуждения. Не подпертые фактами, они стоят совсем немного. Назовите мне промахи Игната Назаровича…

– Найдется все это, Стефан Иванович, – проговорил вдруг Игнат. – В моей работе, сам чую, огрехи есть. Но заботит и, прямо скажу, удручает меня сейчас другое. Сидим мы, взрослые, неглупые люди, в большом и уважаемом учреждении, судим-рядим, кого снять, кого поставить. А колхозников спросили? Я это говорю не потому, что хочу усидеть на председательском месте или закрыть дорогу Стефану Ивановичу. Говорю к тому, что неправильно пренебрегать волей колхозников. Вы им не доверяете, не верите…

Евграфов скрипнул стулом, подался вперед, будто хотел заслонить Игната. Петров заметил это, усмехнулся:

– Ну, слышишь? А ты говорил… Товарищ Белозеров, скажите, пожалуйста, может ли человек с такими взглядами руководить колхозом?

– Запоздалый вопрос. Он руководил и руководит. И вот что. Я не даю своего согласия… Так что все эти разговоры впустую. Пойду на прежнюю свою должность. Имею на это право?

– Ну-ну, – с угрозой в голосе подытожил Петров. – Право ты имеешь. Но, кроме прав, есть еще и обязанности члена партии. Советую не забывать!

Из райкома Белозеров вышел, ощущая душевную легкость. Он чувствовал, что поступил правильно. Усаживаясь в кошевку, зажмурился от яркого зимнего солнца, весело сказал ничего не значащее:

– Так-то, Игнат Назарыч. – И когда кошевка тронулась, спросил: – А как второй, Федор Григорьевич?

– Это не Петров. Он совсем другой человек.

– Не любишь ты Петрова?

– А за что его любить? Ломится вперед, как бык сквозь кусты, – только треск идет.

– Это лучше, чем на месте стоять. Потом, и его ты понять должен. Я сколько времени уже дома, а во всех делах еще до конца не разобрался. А на нем все колхозы района. Это десятки, сотни самых разных людей…

– Вот-вот, по этой самой причине ему и не нужно быть таким, какой он есть.

– Какой же он есть? – спросил Белозеров.

– Будто ты не знаешь, – уклонился от разговора Игнат, насупился, замолчал.

Стефан Иванович снова стал председателем сельсовета. И в первые же дни понял, что должность эта потеряла свое былое значение. Выписывай справки, нашлепывай печати – вот и все дела. Но на отчетно-выборном партийном собрании его, по предложению Игната, избрали парторгом. И он вновь почувствовал себя тем, кем был до войны, – ответственным за всех и за все. И вновь носился по Тайшихе, вылупив глазищи, одних подгоняя, других осаживая. Но в повседневной суете не забывал приглядываться к Игнату – как говорит с народом, как ведет дела. Это был не тот, прежний Игнат с заковыристыми, часто непонятными Стефану Ивановичу рассуждениями, с вечной печалью в глазах. Новый Игнат, оставаясь все таким же мягким, где нужно, становился неподатливым, тихо-упрямым, а главное, в нем появилась какая-то внутренняя уверенность и собранность, все, что он делал, казалось, давно им обдумано.

И не только к Игнату присматривался Стефан Иванович. В нем крепла потребность глубже, лучше понять людей, с которыми жил бок о бок многие годы и которых, как оказалось, знал лишь приблизительно. Пример тому – Рымарев. Его подлое отступничество он воспринял как личную обиду. И Верке не мог простить, что укрывала негодяя, своим долгом считал высказать ей все, что думает.

Игнат отговаривал:

– Не трогай ты бабу. Не тревожь ее болячку.

Не послушался, вечером пошел к ней. Верка только что вернулась с работы, грела красные, иссеченные трещинами руки, прижимая их к теплому боку печки. На ней были огромные, растоптанные ичиги, подвязанные у щиколоток ремешками,