Генерал Алексеев - Василий Цветков

Генерал М.В. Алексеев, сидевший до этого все время молча и что-то отмечающий в своей записной книжке, вмешался в общий разговор. Признавая тяжелое положение, генерал выразил надежду, что не все еще потеряно, что пока не испробовано все до конца, нужно бороться; а если станет «слишком очевидным, что борьба не по силам — ну что ж, тогда мы уйдем к Саратову или куда-нибудь за Волгу». По мере речи генерала Алексеева на лице войскового атамана отражались все более и более признаки крайнего изумления: «Извините, Михаил Васильевич, но для меня это новость, что Добровольческая армия собирается уходить из Донской области, я до сих пор думал, что судьбы наши тесно переплетены друг с другом, — оказывается это не так».

Генерал Алексеев на это возразил: «Вы меня не так поняли, Алексей Максимович. Говоря об уходе Добровольческой армии, я имел в виду тот крайний случай, когда дальнейшая борьба будет бессмысленна и поведет лишь к полному уничтожению слабой стороны, каковой мы в данном случае и явимся». Еще на эту тему продолжался некоторое время общий разговор, но по лицу и ответам Л.М. Каледина видно было, что он далеко не убежден доводами генерала Алексеева. В середине заседания атаман, незаметно покинув комнату, вышел и одевшись отправился во дворец».

Вообще, как отмечал Лисовой, «после прибытия Быховских узников» отношения между Калединым и Алексеевым «сделались несколько холоднее, официальное», очевидно, из-за того, что «с их приездом обстановка или, вернее, организационная работа сделалась сложнее, да это и вполне понятно: дело организации развернулось, приняло более крупный масштаб, значительная часть забот спала с плеч генерала Алексеева и перешла к генералу Корнилову и его штабу. В то же время, с прибытием фронтовых частей, взятием Ростова и проч. значительно осложнилась и работа генерала Каледина… Встречи с генералом Алексеевым сделались несколько реже, а отсюда и некоторая кажущаяся холодность и официальность отношений». Командование Добрармии договорилось об обоюдном обмене военно-политической информацией со штабом донского атамана. «Каждую пятницу — отмечал Лисовой, — войсковой атаман получал сведения о боевом составе армии, а вопросы военно-оперативного характера, особенно связанные с участием Добровольческой армии, разбирались и решались коллегией из всех трех генералов: Алексеева, Корнилова и Каледина — во дворце атамана, иногда в штабе армии. Нужно заметить, что насколько генерал Алексеев всегда охотно отзывался на приглашения во дворец — настолько же генерал Корнилов по тем или иным соображениям уклонялся от них, предпочитая разрешение разных вопросов у себя в штабе на Дворцовой площади…

— У меня от Михаила Васильевича нет никаких секретов, — часто говорил атаман…» И, конечно, слова Алексеева об «уходе с Дона» прозвучали для Каледина как неожиданные и неоправданные.

Атаман, так и не дождавшись массового отклика казачества на его призывы к «защите Тихого Дона», вид начавшееся отступление Добровольческой армии, застрелился. Правда, накануне самоубийства атамана Алексеев но телеграфу пытался еще раз объяснить Каледину неизбежность отхода Добрармии: «Сохранение нашей небольшой живой силы имеет решающее значение для ближайшего будущего. Только сохраняя ее и отведя туда, где мы можем получить пополнения, мы затянем борьбу, а в выигрыше времени вся суть. Факт полного нежелания донских казаков защитить свое достояние, возлагая на плечи Добр. Армии непосильное бремя, лишает возможности затяжки борьбы и выигрыша времени»{103}.

Вечером 9 февраля 1918 г. добровольцы и казаки-партизаны оставили Ростов-на-Дону и 10 февраля перешли в станицу Ольгинскую. Здесь задержались на четыре дня. Собирались силы, был проведен смотр армии. Алексеев считал необходимым двинуться на Екатеринодар — столицу кубанского казачества. Он был убежденным сторонником отхода на Кубань и весьма решительно возражал против плана Корнилова, намеревавшегося отойти к Астрахани. Также не считался приемлемым и вариант, предлагавшийся казаками во главе с походным атаманом, генерал-майором П.Х. Поповым — отойти в степи междуречья Волги и Дона, в район донских зимовников (считалось, что здесь, не удаляясь значительно от Ростова и Новочеркасска, можно будет получить пополнение лошадьми, фуражом и продовольствием, дать отдых отрядам добровольцев и дождаться весны, когда «казаки одумаются» и на Дону начнутся восстания против большевиков).

Алексеев был убежден в бесперспективности плана Корнилова; отстаивая переход на Кубань, он считал, что там удастся закрепиться, пополниться добровольцами из кубанских казаков, сформировать новые структуры военно-политического управления, связанные все с той же моделью Юго-Восточного союза, и, что считалось наиболее важным, сохранить «всероссийское значение» Добровольческой армии.

Правда, и у Алексеева, очевидно, не было полной уверенности в успехе запланированного перехода с Дона на Кубань: «Мы уходим в степи. Можем вернуться, если на то будет Милость Божия, но нужно зажечь светоч, чтобы была хоть одна светлая точка среди охватившей Россию тьмы», — с такими словами вышел Михаил Васильевич в легендарный для Белого движения 1-й Кубанский («Ледяной») поход{104}.

В станице Ольгинской прошел военный совет старших начальников, созванный но инициативе Алексеева, накануне узнавшего о том, что армия готовится уходить от Ростова на восток. Во время совещания Алексеев убежденно доказывал важность поворота на Кубань. По принципиальному вопросу выбора направления стратегического развертывания Добровольческой армии между двумя ее вождями состоялся интенсивный обмен письмами. Еще накануне совета, 12 февраля, в письме Корнилову Алексеев излагал преимущества Кубанского похода: «В настоящее время, с потерей главной базы Армии — города Ростова, в связи с последними решениями Донского Войскового Круга, — встал вопрос о возможности выполнения тех общегосударственных задач, которые себе ставила наша организация…

Сложившаяся обстановка требует немедленных решений не только чисто военных, но и в тесной связи с решением вопросов общего характера. Из разговоров с генералом Эльснером и Романовским я понял, что принят план ухода отряда в зимовники, к северо-западу от станицы Великокняжеская. Считаю, что при таком решении невозможно не только продолжение нашей работы, но, даже при надобности, и относительно безболезненная ликвидация нашего дела и спасение доверивших нам свою судьбу людей. В зимовниках отряд будет очень скоро сжат с одной стороны распустившейся рекой Доном, а с другой — железной дорогой Царицын — Торговая — Тихорецкая — Батайск, причем все железнодорожные узлы и выходы грунтовых дорог будут заняты большевиками, что лишит нас совершенно возможности получать пополнение людьми и предметами снабжения, не говоря уже о том, что пребывание в степи поставит нас в стороне от общего хода событий в России».