Совдетство. Книга о светлом прошлом - Юрий Михайлович Поляков

для детей «с задержанным развитием». Клавдия Савельевна Иерихонская, грохоча, частенько обещала перевести кого-нибудь лентяя и прогульщика в триста пятьдесят девятую. «Потрешься среди дебилов, тогда узнаешь что почем!»

Но мой друг Ренат не был похож на «недоразвитого». Наоборот! Никто не умел так выгодно меняться, как он. Однажды Билялетдинов выманил у Витьки Расходенкова серебряный рубль с царским профилем за монету якобы Золотой Орды. На ней, в самом деле, был изображен кочевник с копьем и русскими буквами для непонятливых написано: «Бугд Найрамдах Монгол Ард Улс». «Ард» – это и есть орда!» – утверждал Ренатка. А на другой стороне стояло: «15 менге». Идиоту понятно, что речь идет о самой настоящей Монгольской Орде. Когда дома Витьке объяснили, что эта надпись означает – «Монгольская Народная Республика», и он пришел «меняться обратно», серебряный рубль с царем уже затерялся где-то среди многочисленных Билялетдиновых. Взамен Ренат предложил ему белого голодного котенка с разными глазами – зеленым и голубым, что неопровержимо свидетельствовало о принадлежности к редчайшей ванской породе. Расходенков загорелся и согласился. И вот что удивительно: его за это не выпороли, а простили, так как котенок понравился Витькиной матери и был принят в семью со словами: «Твой папенька и того-то в дом принести не может!»

А вот отец Рената, дядя Амир, видимо, на самом деле учился совсем плохо да еще скверно говорил по-русски, мешая наши слова с татарскими, потому и пошел подметать улицу, жечь листву, колоть лед и убирать снег. То есть стал пролетарским дворником. Еще он в свободное время бродит по переулкам с тележкой и жалобно кричит: «Старье берем!», выискивая по домам «утильсырье». В обмен за старую бумагу, тряпье, цветмет, пустые бутылки и флаконы дядя Амир предлагает свистульки, жужжалки на веревочках, фонарики с цветными стеклышками, а главное – тяжелые, серебристые пугачи, их отливает артель инвалидов в Лефортово. К нагану прилагаются шестнадцать наклеенных на картонку «патронов», они напоминают с виду магнитные шашечки из дорожного игрального набора. Патрон вставляется в специальное отверстие под дулом, где есть острый штырь на пружине – боек. Бабахает пугач оглушительно, выбрасывая сноп огня, особенно яркого в темноте. Со своей тележкой дядя Амир ходит по домам в основном днем, когда родители на работе, потому что взрослым свистульки и жужжалки, сами понимаете, даром не нужны.

И вот Ленька Пархаев за такой пугач сдуру отдал материнское пальто, а также отцов кожух с меховой подстежкой да еще – унты, привезенные из командировки на Север. Тряпье принималось на вес. О чем Ленька в этот момент думал, не знаю, но парень он странноватый, учится, как и Ренат, в спецшколе, тоже, видимо, для детей с задержанным развитием, зато с углубленным изучением английского языка, и уже прилично «спикает». У нас-то, в 348-й, немецкий только с пятого класса, и пока я усвоил одну-единственную фразу: «Майн брудер ист тракторист».

Пархай постоянно влипает в какие-нибудь истории. Как-то мы, объехав на велосипедах окрестности, сели отдохнуть на лавочке возле его дома, и он похвастался, мол, его бабке родственники прислали банку варенья из неведомой ягоды, название он забыл, но она очень полезная. С помощью этого варенья тетя Элла вылечила язву двенадцатиперстной кишки, хотя от нее отказались лучшие врачи.

– Я ел все существующие на свете варенья, – возразил Мишка Петрыкин. – Если попробую, сразу скажу тебе, что это за ягода.

– Не скажешь!

– Скажу!

– Спорим на новый ниппель!

– Спорим! Калгаш, разбей!

Андрюха Калгашников разбил. Пархай сбегал домой и принес, прикрывая полой куртки, трехлитровую банку. Мы внимательно осмотрели и понюхали содержимое: желтоватого цвета, наподобие крыжовникового, но еще светлее, без особого запаха, не то что – земляничное. Цельные ягоды напоминали крупную белую малину.

– М-да, на вид и не поймешь, – покачал головой Мишка. – Надо пробовать…

Пархай снова сбегал домой и принес серебряную ложку с кучерявой ручкой – якобы фамильную.

– Но по чуть-чуть! – предупредил он. – Чтобы бабка не заметила. А то мне – капец!

– За кого ты нас принимаешь! – обиделся Калгаш.

Варенье оказалось густым, приторным, без запоминающегося вкуса, лишь мелкие семечки приятно похрустывали на зубах.

– Оч-чень странно! – свинтив вторую ложку с верхом, пожал плечами Мишка. – Я знаю все на свете варенья, но такого не помню.

Мы тоже съели по второй ложке с верхом и тоже пожали плечами.

– Наверное, какая-нибудь африканская ягода? – предположил Калгаш.

– Почему африканская? – обиделся Ленька. – Из Тбилиси прислали.

– Что же ты молчал! – подскочил Мишка. – Тетя Манана точно знает. Я сейчас!

Он, прижав к груди банку, рванул к нам в общежитие. Там в 17-й комнате жила одинокая Манана Гурамовна, работавшая на заводе в лаборатории, где проверяют, чтобы ни в маргарине, ни в майонезе не завелись никакие вредные микробы. Из родительских приглушенных разговоров я знал, что раньше Манана жила в Грузии и сошлась с каким-то Ашотиком, чего ей не могла простить родня, ведь грузины и армяне как кошка с собакой. Молодые убежали в Москву, но очень скоро Ашотик нашел себе другую жену, русскую блондинку, а Манану бросил как последний подлец. С тех пор она ходит, точно вдова, в черном, никогда не улыбается, а мужчинам, если с ней хотят поближе познакомиться, советует не тратить понапрасну времени. Иногда с Кавказа приезжают ее носатые братья, но к ней в комнату не поднимаются, оставляя посылки с сыром, вяленым мясом, аджикой и сухофруктами у дяди Гриши, разрешая ему отрезать себе немного сулугуни.

Мишка вернулся минут через пятнадцать, наверное, забежал заодно к себе и угостил необычайным вареньем тетю Валю, дядю Витю, брата Вову и сестру Таньку: содержимое банки заметно убавилось.

– Это белая шелковица! – гордо объявил он. – По-грузински – тута…

– Точно, тута! – закивал Пархай. – Бабка так и говорила. Как вы думаете, она заметит?

– А чего здесь замечать? На полсантиметра уменьшилось, – отводя в сторону глаза, успокоил Калгаш. – Правда же?

– Правда. Максимум – на сантиметр, – подтвердил я. – У бабушки твоей зрение хорошее?

– Ни черта не видит. Катаракта! – повеселел Пархай.

– Ну тогда точно ничего не заметит! – И мы съели еще по ложке.

Бабка, конечно же, заметила, страшно кричала, мол, все хотят ее смерти от прободения язвы, и бедному Леньке родители на месяц запретили кататься на велосипеде, заперев новенький «Орленок» в железный гараж, где раньше стояла инвалидка его деда – пенсионера всесоюзного значения. Когда он помер, на весь переулок выл духовой оркестр и стояла вереница автобусов с красно-черными полосами на боках. Мы, как могли, старались облегчить Ленькину участь: я давал ему свой «Школьник», а Мишка – «Украину». После того как Пархай принес подряд