Николай Гумилев. Слово и Дело - Юрий Зобнин

Ежедневный страх за себя и близких, голод, холод оказывали губительное воздействие на людей, у которых оставалась лишь одна забота – выжить. Мир сузился до границ собственного дома и прилегающих к нему кварталов. С наступлением ранних сумерек городской транспорт замирал, а на улицы, лишенные освещения, опускался мрак. Петроград и окрестные губернии были превращены теперь в особую область – Северную коммуну, где безраздельно царствовал жестокий диктатор Григорий Зиновьев, фанатик-коммунист, доводивший своими указаниями и без того драконовские меры Совнаркома до безысходного зверства. В первые дни террора он призывал рабочих «расправляться с интеллигенцией, по-своему, прямо на улице». Его урезонили, разъяснив, что отряды «красных погромщиков» наверняка начнут не с Академии Наук и университета, а с собственных зиновьевских хором в гостинице «Астория». Но Зиновьев не успокаивался:

– ЦАРСТВУ НАШЕМУ НЕ БУДЕТ КОНЦА!

В своей «коммуне» Зиновьев завел порядки осажденной крепости. Все оппозиционные газеты и журналы были закрыты, деятельность городских издательств прекращена («Гильгамеш», вышедший в самый канун «красного террора», оказался последней книжкой «Гиперборея», а «Отравленная туника» так и осталась неизданной). Из внешнего мира в Петроград поступала только та информация, которая проходила цензурную фильтрацию «Правды», «Известий», «Петроградской правды», «Красной газеты», «Вооруженного народа» и «Северной коммуны» – столичных и местных советских «официозов». Досужих болтунов чекисты выявляли как вражеских агитаторов, вербуя повсюду множество осведомителей-сексотов (секретных сотрудников). Зато во всех учреждениях, на заводах и в школах проводились обязательные политинформации и политбеседы, а по воскресеньям устраивались общегородские митинги, где выступали советские и партийные активисты:

– Из тьмы небытия, распятый капиталом на кресте жестокой войны, казнимый в веках истории всеми существующими в мире пытками и мучениями – пролетариат восстал в Европе, как в России, и поднял над всем миром алый стяг борьбы за освобождение!

В ноябре, в самую годовщину ленинского переворота, в Германии тоже вспыхнула революция, подобная российской. Германские войска на французском фронте дрогнули и начали отступать. Кайзер Вильгельм II бежал в нейтральную Голландию и там отрекся от имперского и прусского престолов. К этому времени в Австро-Венгрии и Турции уже хозяйничали войска союзников. 10 ноября Берлин капитулировал перед Антантой. Мировая война завершилась, но большевики говорили о начале Мировой революции – в германской столице шли первые столкновения между социал-демократами и коммунистами из Spartakusbund-а[483] Карла Либкнехта и Розы Люксембург. Гражданские волнения прокатились и по другим городам разоренной войной Европы.

– Республика в Австрии и Венгрии станет совершившимся фактом в ближайшие дни, – пророчествовал Зиновьев 7 ноября на торжественном заседании в Смольном институте, превращенном в штаб Северной коммуны. – Власть перейдет и в Вене, и в Будапеште, и в Праге к Советам рабочих и солдатских депутатов. В короткое время из Австрии революция перекинется в Италию. Близко, близко время, когда в Милане и в Риме мы увидим Советы. Триумф рабочего класса Германии неотразим. И когда окончательно взовьется красный флаг над Берлином, это будет сигнал, обозначающий, что недалек тот час, когда этот же красный флаг поднимется и над ратушей Парижа… Возможно, правда, что английский капитал просуществует несколько лет рядом с социалистическим режимом в других странах Европы. Но с того момента, когда победа социализма в России, Австрии, Германии, Франции и Италии станет фактом, с того момента английский капитализм будет доживать последние месяцы своей собачьей старости!

Заседание в Смольном стало началом революционных торжеств, которые проводились в Петрограде с невероятной пышностью. По идее наркома Луначарского, первый из трех юбилейных дней посвящался борьбе пролетариата, второй – его победе, третий же должен был продемонстрировать упоение победой. Поэтому 7 ноября состоялись торжественное шествие по городу краснознаменных рабочих колонн в сопровождении грузовиков, из которых уличных зевак осыпали «дождем революционной литературы», открытие памятника Карлу Марксу и огненное шоу-фейерверк, устроенное вечером на Неве эскадрой Балтийского флота. 8-го праздник переместился на Благовещенскую площадь, где перед Николаевским дворцом был установлен гигантский триумфальный монумент Михаила Блоха, изображающий рабочего-металлиста, а сам дворец стал в этот день профсоюзным Дворцом Труда. 9-го же ноября центральные городские улицы заполнили 50 тысяч воспитанников заводских детских организаций, бесплатных начальных школ и детских приютов. Под руководством девушек-работниц в красных косынках юные пролетарии с пением «Интернационала» прошли на Дворцовую площадь, где в Зимнем дворце для них были устроены живые картины, концерты и раздача сдобных булок и конфет.

В парках выступали «пролетарские хоры», все городские театры давали бесплатные представления для рабочих, в кинематографах демонстрировался фильм «Вселение в буржуазные квартиры» по сценарию Луначарского. ПетроЧК провело специальную праздничную облаву, бросив в тюрьмы еще несколько сотен «врагов народа». Помимо того в городском центре были уничтожены или задрапированы красными полотнищами и декоративными панелями все архитектурные символы «старого режима», а улицы и площади получили новые названия. Невский стал «Проспектом 25-го октября», Знаменская площадь – «Площадью Восстания», Благовещенская – «Площадью Труда», Суворовский проспект – «Советским проспектом», к которому примыкали восемь «Советских улиц» вместо прежних Рождественских. Именем покойного Урицкого назывались теперь Дворцовая площадь, Таврический дворец и Таврический сад!

Ивановская улица, на которой жил Гумилев, превратилась в эти дни в «Социалистическую». Вряд ли его порадовали ноябрьские торжества. «Он большевиком никогда не был; отрицал коммунизм и горевал об участи родины, попавших в обезьяньи лапы кремлевских властителей, – вспоминал поэт Соломон Познер. – Его жизнь при большевиках была трагически тяжела. Он голодал и мерз от холода, но мужественно переносил все лишения. Ходил на Малышевский рынок и продавал последний галстук, занимал у знакомых по полену…» О «розничной продаже домашних вещей» как об основном роде занятий Гумилев и сам упоминал в одной из тогдашних анкет. Тем не менее именно предъюбилейная активность Луначарского помогла Гумилеву (вероятно, по линии СДХЛ) получить от наркомпроса первый советский «творческий заказ». Речь шла о занимательных пьесах для репертуара детских театров – праздничной новинки советского культпросвета.