Воин кровавых времен - Р. Бэккер

Джаврег остановился на полпути, под высокими сводами, инстинктивно приглядываясь к полу под колдуном — к черно-красным каллиграфическим знакам Круга Уробороса.

Он увидел что-то маленькое, припавшее к полу у края Круга… Кошка? Погадила и теперь закапывает? Джаврег сглотнул и прищурился. От быстрого царапанья у него заныло в ушах, как будто кто-то подпиливал ему зубы ржавым ножом.

ЧТО?

Он вдруг понял, что перед ним крохотный человечек. Крохотный человечек, который склонился над Кругом Уробороса и сцарапывает таинственные письмена…

Кукла?

Мамарадда зашипел от внезапного ужаса и схватился за нож.

Звук прекратился. Висящий колдун поднял бородатое лицо, и взгляд его блестящих глаз остановился на Мамарадде. Миг малодушного ужаса.

«Круг нарушен!»

А потом — тихое бормотание…

Изо рта и глаз колдуна хлынул солнечный свет.

Невозможный свет, изогнутый, словно клинки кхиргви, сомкнулся вокруг джаврега, как паучьи лапки. С мозаичного пола ударили гейзеры пыли и черепков. Казалось, будто сам воздух начал потрескивать.

Мамарадда вскинул руки и завыл, ослепленный неземным белым сиянием.

Но затем свет исчез, а он остался стоять — целый и невредимый…

Тут он вспомнил о зажатой в кулаке Безделушке. Мамарадда, щит-капитан джаврегов, расхохотался.

Треножники рухнули, словно от пинка. Ливень углей полетел Мамарадде в лицо. Несколько штук попали ему в рот, и зубы затрещали от жара. Джаврег выронил Безделушку и закричал, перекрывая бормотание…

Сердце взорвалось у него в груди. Огонь ринулся наружу. Мамарадда упал — уголь, обтянутый оболочкой кожи.

Возмездие шло по коридорам резиденции, словно бог.

Он пел свою песню со слепой животной яростью, отделяя стены от фундамента, швыряя крышу в небо, словно эти творения рук людских были сделаны из песка.

А когда он отыскал их, съежившихся под своими Аналогиями, он разорвал их Обереги, как насильник — хлопчатобумажную юбку. Он избивал их светом, держал их визжащие тела, словно любопытные предметы, — так идиот смотрит на насекомое, мечущееся у него в руке.

Плясал водоворот смерти.

Он чувствовал, как они мечутся по коридорам, бесплодно пытаясь организовать хотя бы подобие сопротивления. Он знал, что крики боли и опаленный камень напоминают им об их собственных деяниях. Их ужас был ужасом вины. Сверкающая смерть пришла, дабы покарать их за прегрешения.

Паря над устланным коврами полом, окруженный шипящими Оберегами, он сжег полуразрушенный коридор. Он наткнулся на отряд джаврегов. Игра окружающего его света превратила выпущенные арбалетные болты в пепел. А потом джавреги закричали, хватаясь за глаза, превратившиеся в горящие угли. Он прошел мимо них, оставив позади лишь размазанное по полу мясо и обгоревшие кости. Он наткнулся на разрыв в ткани бытия и знал, что новые джавреги, вооруженные Слезами Бога, ждут его приближения.

Он обрушил на них здание.

И он смеялся, говоря безумные слова, упиваясь разрушением. Вспышки огня разбились вдребезги об его защиту, и он повернулся, переполненный темной иронией, и сказал двум Багряным магам, атаковавшим его, сокровенные истины, губительные Абстракции, и мир вокруг них был разрушен до основания.

Он разорвал их хрупкие мистические защиты, поднял их над развалинами, как верещащие куклы, и швырнул на камни.

Сесватха освободился и шел путями настоящего, несущего на себе знаки древнего рока.

Он им покажет Гнозис!

Когда по фундаменту пробежала первая дрожь, Ийок подумал: «Мне следовало знать».

Следующая его мысль, как ни странно, была об Элеазаре. «Я же ему говорил, что это добром не кончится».

Для завершения работы Элеазар оставил ему всего шестерых людей, из них только трое — колдуны высокого ранга, и две с половиной сотни джаврегов. Что было еще хуже, они были рассеяны по территории комплекса. Возможно, когда-то Ийок и счел бы, что их достаточно для того, чтобы совладать с колдуном Завета, но после яростной схватки в Сареотской библиотеке он более не был в этом уверен… Хотя они и готовились.

«Мы обречены».

За долгие годы жизни приверженец чанва сделал свои страсти такими же бесцветными, как и его кожа. То, что он испытывал сейчас, было скорее памятью о сильном чувстве, чем самим чувством. Памятью о страхе.

Но, однако же, надежда оставалась. У джаврегов имелось не менее дюжины Безделушек, и, более того, здесь находился он сам, Херамари Ийок.

Он, как и его братья, завидовал Завету из-за того, что они обладают Гнозисом, но, в отличие от них, не испытывал ненависти. Скорее наоборот — Ийок уважал Завет. Он понимал гордость обладания тайным знанием.

Колдовство — не что иное, как огромный лабиринт, и на протяжении тысячи лет Багряные Шпили составляли его карту, углубляясь, постоянно углубляясь, добывая знания, ужасные и гибельные. И хотя они так и не добрались до восхитительных границ Гнозиса, существовали определенные ответвления, определенные ходы, карта которых принадлежала им и никому другому. Ийок как раз и был адептом этих запретных ответвлений, постигающим Даймос.

Даймотическим колдуном.

Во время тайных совещаний они иногда задумывались: а что произойдет, если военные Напевы Древнего Севера столкнутся с Даймосом?

По коридорам разнеслись крики. Стены гудели от приближающихся взрывов. Ийок, даже в таких ужасных обстоятельствах оставшийся бледным и расчетливым, понял, что пришло время ответить на этот вопрос.

Он несколькими искусными, отработанными движениями начертил на мозаичном полу круги. Свет хлынул с бесцветных губ, когда Ийок забормотал Даймотические Напевы. К тому моменту, как шум усилился, он наконец-то завершил свою песню. Он посмел произнести имя кифранга.

— Анкариотис! Услышь меня!

Защищенный кругом символов, Ийок в изумлении уставился на полотнища света Внешнего Мира. Он смотрел на корчащуюся гнусность. Пластины, подобные ножам, конечности, подобные железным колоннам…

— Это больно? — спросил он, перекрывая громоподобный вой существа.

«Что ты сделал, смертный?» Анкариотис, ярость глубин, кифранг, вызванный из Бездны. — Я связал тебя!

«Твое искусство проклято! Ты что, не узнал того, кому будешь принадлежать целую вечность?»

Демон… — Значит, такова моя судьба! — выкрикнул Ийок.

Джавреги скакали, словно горящие танцоры, кричали, спотыкались, метались по роскошным кианским коврам. Ахкеймион шел среди них, нагой, избитый.

— Ийок!!! — прогремел он.

Пласты опадающей штукатурки вспыхнули в воздухе, столкнувшись с его Оберегами.