Счастливая звезда (Альтаир) - Владимир Немцов

Вадим даже привскочил.

— Кто? Тимофей? Никогда в жизни.

— Возможно, твой друг Журавлихин уже запасается рекомендательными письмами? Пора бы.

— Я понимаю шутки, Афанасий Гаврилович.

Профессор встал, огромный, тяжелый, он ходил вдоль скамейки, ему было тесно и душно. Папироса отсырела, плохо курилась, оно шумом втягивал в себя дым, и во рту, будто искра от папиросы, поблескивал золотой зуб.

— Тогда, наверное, ты сам поступал в институт по протекции? — спрашивал Набатников. — Мама, научный работник, просила за тебя? Или, признайтесь, Вячеслав Акимович, как поступали к вам работники лаборатории? По запискам и звонкам? Например, лаборантка… Как ее? У нее такая веселая фамилия. Вы помните ее, Вадим? — он посмотрел на него в упор.

Пичуев был отомщен за лирику. Ну-ка, отвечай! Но сердце влюбленного мягкое, как вата, оно всепрощающе, и Вячеслав Акимович сам ответил за Багрецова:

— Колокольчикова. Пришла ко мне с запиской.

— Ага, с запиской! — Набатников комично потер руки. — Запомни, Вадим.

— В запечатанном конверте из нашего отдела кадров, — продолжал Пичуев. Всеми уважаемая старушка, Клавдия Ивановна, сотрудница отдела, писала мне: так, мол, и так, направляю к вам лаборантку Колокольчикову, поговорите с ней, может, подойдет, но молода слишком да улыбчива; решайте сами. В общем, не советовала. А я все-таки оставил ее на испытательный срок. Выдержала, теперь не раскаиваюсь. Мне нравится ее самостоятельность.

— Великолепное качество. — Набатников поискал пепельницу, не нашел ее и выкинул потухшую папиросу из палатки. — Но странная история: почему-то некоторые молодые граждане, вроде Кучинского, быстро теряют эту самостоятельность. В детстве, когда мама подсаживала его в трамвай, малый кричал: «Я сам, я сам!» — отбивался руками и ногами. Но вот стал взрослым переменился. Мама и папа его все время подсаживают — то в вуз, то на видное место, — а он уже не кричит «я сам, я сам», хотя каждого настоящего парня возмутила бы эта помощь. До каких же пор можно быть ребенком? Правда, такие мальчики иной раз и показывают свою самостоятельность, но не там, где следует. Мне жаловался один приятель, работает на заводе начальником цеха. Получен срочный заказ, что-то не ладится, настроение аховое. «Прихожу, говорит, утром с ночной смены, измотанный, измочаленный. А за мной следом сынок родной ползет. Ему тоже нелегко: товарищи по курсу вечеринку устроили, перегрузился. Вот уж поистине радостная встреча!» — Набатников говорил зло, чувствовалось, что это его волновало, мучило. — У моего соседа по дому, инженера-экономиста, сынок-студент получил на комсомольском собрании строгий выговор за порчу книг в читальном зале. Не хотелось делать выписки, вырывал страницы. Еще один мой знакомец — помню, зачеты у него принимал — был известен всему курсу как попрошайка, брал взаймы и никогда не отдавал. А мальчик обеспеченный, дома ему ни в чем не отказывали. Я знал студентку: хорошо училась, а в свободные минуты сплетничала, писала родителям своих однокурсников анонимные письма. Да мало ли примеров такой «самостоятельности»!

Кое-что вспомнил и Вячеслав Акимович — сам был студентом и, кстати говоря, не так уж давно. Тогда он многого не замечал. Да, конечно, темные пятнышки были, без них нельзя. Но скидка на молодость, то, другое, третье, и душа обретала спасительный покой. Лишь теперь он понял, почему так взволнован Набатников. С годами, как говорят врачи, появляется «старческая дальнозоркость». Начинаешь видеть далеко — и в прошлом и в будущем. И если раньше от тебя ускользали какие-то детали — юность чаще всего близорука, — то теперь они видны, ясные, отчетливые. Посмотришь назад — кочки, рытвины, овраги, в молодости ты их не замечал, а сейчас видишь и те, что пересекают дорогу впереди.

И еще одно понял Пичуев: надо страстно и глубоко любить молодежь, чтобы радоваться и болеть за нее, как Набатников. Он строг и ничего им не прощает. Может, такая и должна быть любовь?

«Да!»

ответил бы Вадим, человек, которого это касалось непосредственно. Он на себе почувствовал силу этой любви, требовательной и умной. Лишь такую можно оценить по-настоящему.

После того как Набатников весьма лаконично определил поведение Медоварова в палатке медпункта, Толь Толич всем своим видом выражал обиженную покорность. Хотел было послать жалобу директору института, но побоялся — зачем ссориться с таким солидным товарищем, как Набатников, — стал заискивать перед ним, постоянно справлялся о здоровье его супруги, которая сейчас лечится в клинике (Толь Толичу все было известно), узнавал, нет ли писем от дочки, как чувствует себя зять-агроном и каковы, по его мнению, виды на урожай. Толь Толичу на все это было в высшей степени наплевать. Но как же иначе расположить к себе начальство?

Конечно, во всем была виновата летчица, проклятая девчонка. Впрочем, ничего особенного не случилось. Кто посмеет обвинить Толь Толича, что он не заметил какую-то коробку, оставленную техником на площадке! Помощник начальника экспедиции не приставлен следить за всяким мусором. Короче говоря, Толь Толич считал эту неприятную историю законченной, отделавшись, как он признавался самому себе, только «легким испугом», что бывало с ним не однажды.

Но успокоился он преждевременно. Накануне того дня, когда должен был произойти взрыв, уже к вечеру, прибыла комиссия Академии наук. Начальник экспедиции рассказал им о проделанной работе, показал, где и как расставлена специальная аппаратура, познакомил академиков с руководителями исследовательских групп, вместе с ним наметил план дополнительных испытаний, затем вызвал Медоварова.

— Попрошу вас, Анатолий Анатольевич, проводить гостей на ночлег. Набатников говорил, не поднимая головы от бумаг. — Потом зайдете ко мне.

По тону, каким это было сказано, Толь Толич почувствовал неладное. Может быть, академики остались недовольны тем, что Набатников плохо подготовил испытания? Нет, это маловероятно… Как будто у него все в порядке. Да и сам Медоваров потрудился на славу, ночей недосыпал, следил за каждой мелочью. Здесь что-то другое.

Выполнив приказание начальника, как всегда рассыпаясь в любезностях перед именитыми гостями, Толь Толич трижды пожелал им доброй ночи и заспешил обратно.

Палатка Набатникова находилась в стороне от других. Ее поставили среди деревьев на склоне горы. Освещенная изнутри, она казалась громадным куском янтаря.

Однако Медоварову сейчас не до поэтических сравнений. Ноги не слушаются, ноют, к горлу поднимается холодная тошнота. Разговор будет не из приятных.

— Располагайтесь. — Начальник выжидательно смотрел на Медоварова, пока тот неловко двигал стул поближе к столу. — Я просил вас дать объяснение по поводу командировки Багрецова.