Приключения сомнамбулы. Том 2 - Александр Товбин

– На сей раз герр-нобелевец не далёк от истины, зодческие петербургские призраки действительно осмелились потревожить вечный сон римских и венецианских банальностей. Почему банальностей? Да потому хотя бы, что века почтительного европейского подражательства, плодившие копии, превращали в банальности оригиналы, – Набоков со строгой насмешливостью поверх очков глянул на Соснина, – вы тоже, как и наш доблестный сентиментальный герр, дублёр Гёте, без ума от образцовых дворцов и церквей Италии? А для меня там чересчур много искусства, там я себе не нахожу места.

– По-отдельности всё серьёзно, значительно, даже многозначительно, но вкупе… не хитрая ли игривость высшего замысла пронизывает обманчиво-знакомые формы? Нечто подобное тому, что я вижу здесь, я замечательно описал применительно к роману, моё высказывание заслуживает точного воспроизведения, абсолютно точного! – нетерпеливо сжал сигнальную грушу, грум подал раскрытый на нужной странице том.

– Вот, пожалуйста: иные игровые пассажи могут производить впечатление фиглярства и озорства, но это и идёт от чувства раскованности, роман на своей вершине всё может.

– И новой символикой пропитывается любой эпизод, любая деталь…

– Мне отвратительна символика с её спекулятивными толкованиями…

Лимузин увязал в потоке – зажатый с боков двумя автобусами, уткнувшийся носом в тупую корму троллейбуса. Сзади – так ощущают спиною сверлящий взгляд – сзади победно наседала асфальтово-серая «Волга».

Вдоль позвоночника заструился холодный пот.

И сделалось душно-душно, испугался – вот-вот стошнит. И вспомнил несчастного, задохнувшегося в метро; наваливался кошмар тесноты, закупоренности.

– …и что бы ни вытворяло искусство – самые серьёзные, самые страшные произведения поражал вирус игры как нервной системы творчества, которое норовило обратить сложности мира в забаву художника…

Соснину сделалось совсем худо, задыхаясь, с открытым ртом, машинально повернулся за сочувствием к Манну.

– Увы, дружочек, в художнике человеческое вторично…

– Великие гуманисты так скучны, скучны и подробны, ещё бы, – хмыкнул Набоков, – повторяясь-заговариваясь, они самовлюблённо излагают трюизмы.

– Не бойтесь запускать руки в чужие книги! Если одолевают свежие мысли, образы, а композиция оригинальна, я считаю своим писательским долгом вводить во вновь нарождающееся произведение уже вживлённые в сознание культурные возбудители.

– Презираю.

– Отвечу словами Гёте: «всё, что у меня – моё! А взял ли я это из жизни или из книги, безразлично. Вопрос лишь в том, хорошо ли у меня получилось».

– Да, все великие классики – мелкие плагиаторы. Удивительно ли, что наш блаженный человеколюбивый Манн, простите за неизбежную тавтологию, силясь перещеголять когорту своих вальяжно-важных учителей, возглавляемых Гёте, и вовсе полагает откровенный плагиат доблестью? Прикарманивает не только мысли, слова, но и…

– Голословное обвинение!

– Zum Baispiel? Из моего камерного – чёрного, тонкого – романа похищен был бедолага Кречмар, отнюдь не блестящий знаток живописи, отличавшийся заиканием, – спустя годы заика-Кречмар уже подвизался музыкальным лектором в монументальнейшей поделке маститого гуманиста.

– Всего лишь курьёзное совпадение! Не ожидал столь постыдной мелочности! Куда подевалась воспетая русскими классиками широта, душевная щедрость?!

Рубашка прилипала к спине… Лимузин всё ещё зажимали железными жёлтыми бортами автобусы, но один, тот, что справа, неожиданно подался вперёд, поехал быстрее, ещё быстрее, и Соснин, по наитию крутанувший руль вправо, резко бросил лимузин за ним в освободившийся правый ряд, и автобус рванул, и Соснин надавил педаль газа, рванул за ним, место лимузина слева, тоже рванув, заняла «Волга» преследователей, которая упёрлась в зад троллейбуса, и Соснин, чудесно покончивший с позывами тошноты, опрометчиво не побоявшийся опознания, разоблачения, лихо подмигнул перекошенному бессильной злобой штатскому коротышке-искусствоведу со смоляной бородкой и дегтярными глазками-капельками в тёмных кругах, который нервно теребил цепочку брелка, – ещё бы, прозевал манёвр, собственная торопливость загнала его в тупик. Соснин, ведомый автобусом, вопреки писаным дорожным приличиям заложил из крайнего правого ряда эффектный – раллисты-чемпионы, увидев, сдохли б от зависти – вираж налево, проскочил перед носом оцепенелого от невиданной наглости регулировщика с полосатой палкой, оставляя позади россиевскую арку, с возбуждающим шуршанием шин вылетел на…

И, вылетая, лихо выключил фары.

– Наконец-то, Большая Морская?!

– Нет, Герцена.

– Нежданное торжество прогресса, звонарь одолевает цареубийц…

Случайно глянув в перспективку Кирпичного переулка, Манн зашептал: в воображении не укладывается – у Дворца Дожей железная и ржавая крыша? И утомлённо замолк; скрестил руки на груди, опустил подрагивавшие веки.

– «Фрукты-овощи»! Какими же гибридами, выпестованными безвестным Мичуриным, лакомятся за этой невзрачной дверью?

– Гнилыми картошкой, капустой, консервированным компотом, – улизнув от погони, сбавлял скорость Соснин, и ба-а! – заметил в окне над вывеской, продублированной буквенной вязью из тонких стеклянных трубочек для неона… Окно было открыто, на подоконнике лежали, по пояса высунувшись наружу, маша руками, консул США по культуре, белобрысый, с острым восковым носиком под большими роговыми очками Джейк, его жена, розовощёкая веснущатая рыжеволосая толстушка-Норма: супружеская пара, рискуя вывалиться, в четыре руки выписывала приглашающие энергичные жесты, дабы заполучить к обеду редчайших гостей, попотчевать литературных знаменитостей первой величины, а вольнонаёмная кухарка Глаша в лейтенантских погонах и узорчато-крахмальном, как театральная снежинка, кокошнике, подкарауливала внизу, у парадного входа в выпиравший солнечно-теневым углом грязно-зелёный дом, рядышком с консульской машиной со звёздно-полосатым флажком; приторно улыбаясь свекольным ртом, покачиваясь на шпильках, Глаша держала-протягивала жостовский поднос с хлебом-солью – румяным караваем и полной берестяной солонкой на льняном полотенце.

– Не хватало ещё заклиниться здесь между фиалом и фолиантом, – размышлял вслух Набоков.

– Seer gut! Vielen Danke! – очнулся Манн, умилённый русским гостеприимством. И приветливо помахал сухой кистью, – как славно ощутить задушевную атмосферу…

– До чего вульгарны эти средние американцы со Среднего Запада, рекрутируемые Госдепом! Какой жуткий у них английский!

Проехали.

– Торгово-промышленный банк?

– «Главзапстрой».

– ???

– Непостижимо! И ренессанс, классицизм… в дымчатом гранитном модерне, – шептал не веривший глазам Манн.

– «Фаберже»?

– Нет, «Берёзка».

– Как поэтично выписывались пейзажи русскими классиками, пейзажи трогательные до слёз, щемяще-печальные…

– Петербургский пейзаж для меня начинался на этой улице, по ней потом я тосковал особенно остро. Ребёнком я ждал счастливого мига, когда заберусь, наконец, в пахнущий кожей, неправдоподобно-таинственный, но обжитой «Ролс-Ройс», и мы покатим к Невскому, останавливаясь у магазинов… что сталось с тем магазином, где мне купили фаберовский карандаш-великан?

– Время, время – и мы, его дети! Мы увядали вместе с ним… а жизнь всегда была молода. Но случившееся давно минуло и рассказчику пристало бормотать свои заклинания над прошедшими временами… – чувствую, вы внимательно читали всё, что написано мной о времени, – улыбнулся Соснину, с потеплевшим взором проследил за проказами чёрного пуделя, выведенного на прогулку.

Замелькали машины, пересекавшие Большую Морскую.

– Гороховая?

– Нет, Дзержинского. И Чека с памятной мраморной доской рядышком, за углом, – Соснин глянул вправо, на сверкнувший шпиль.

– Десять секунд пути упразднили наметившийся прогресс. «Императорское общество поощрения художеств»? – читал на другой стороне улицы еле различимую, смальтовую, по облезло-золотистому фризу, надпись.

– Нет, ЛОСХ, – Соснин приметил яркий плакатик у обшарпанной двери.

– ??? – Набоков, смеясь, поднял руки.

До Исаакиевской ехали молча. Во всю бездонную ширь засветился свод, справа сверкнул на бис шпиль, засиял купол над многоколонным великолепием, слева – острым чёрным силуэтом взмыл в зенит конь с царственным седоком… у измождённого впечатлениями Манна голова пошла кругом; тщета, хрупкость всего и… и как каменная разноликость соединялась, срасталась в цивилизационную грёзу? Или чудо пригрезилось творцу изначально? – снова зашептал он. Как, как… – На то и все стили в гости, на то и «Великая хартия архитектурных вольностей», – Соснина нагнала выспренная тирцевская тирада, оставалось объявить с подвывающей торжественностью конферансье. – Гранитная ода Беренса, бывшее германское посольство!