Хроники Дюны - Фрэнк Херберт

Такая возможность тоже была на одной из вероятностных линий будущего, расходящихся из той точки пространства-времени, где он находился сейчас. Неопределенность видений мучила его. Чем больше боролся он со своим ужасным предназначением, чем больше старался не допустить джихад, тем большее смятение охватывало его пророческое видение. Будущее казалось ему бурной рекой, несущейся в пропасть, – а за нею все было закрыто туманом…

– Стилгар идет, – сказала Чани. – Любимый, я должна теперь отойти. С этой минуты я только сайядина, наблюдающая за обрядом, чтобы потом все было верно занесено в Хроники. – Она взглянула на него снизу вверх, и на миг самообладание изменило ей. Впрочем, она тут же взяла себя в руки. – Когда испытание закончится, я сама приготовлю тебе завтрак, – пообещала она и отвернулась.

Стилгар подошел к ним. При каждом его шаге мелкий, как тонкая мука, песок взлетал легкими облачками из пыльных луж. Он не сводил с Пауля неукротимого взгляда обведенных тенью глаз. Его лицо с угловатыми обветренными скулами, с черной бородой, выбивавшейся из-под лицевого клапана дистикомба, казалось высеченным из камня.

Стилгар нес знамя Пауля – черно-зеленое полотнище с водяной трубкой дистикомба на древке. Это знамя уже стало легендой среди фрименов. Не без гордости Пауль подумал: «Я теперь не могу сделать ни одного пустяка без того, чтобы он тут же не превратился в легенду. Они все заметят: как я простился с Чани, как приветствовал Стилгара… каждый мой сегодняшний шаг. Буду я жить или погибну – в любом случае это войдет в легенду. Но я не могу умереть – ибо тогда останется только легенда, и ничто не сможет остановить джихад».

Стилгар воткнул древко знамени в песок рядом с Паулем, встал, опустив руки. Синие-в-синем глаза смотрели спокойно и сосредоточенно. Это напомнило Паулю, что и его собственные глаза тоже начала затягивать синяя дымка ибада. Пряность…

– Они запретили нам хадж! – провозгласил с ритуальной торжественностью Стилгар.

Пауль, как учила Чани, ответил:

– Кто смеет отказать свободному фримену в праве идти или ехать, куда он пожелает?

– Я – наиб, – продолжил Стилгар, – и враг никогда не возьмет меня живым. Я – опора треножника смерти, несущего гибель всем нашим врагам.

Наступила пауза.

Пауль оглядел фрименов, неподвижно стоявших за спиной Стилгара. Каждый в этот миг повторял про себя слова молитвы. И он подумал: вот народ, чья жизнь состоит из непрерывных сражений и убийств, каждый день которого исполнен лишь ярости и скорби – и никто из них даже представить себе не мог, что явится нечто и заменит эти чувства… Единственно – мечта, которой поделился с ними незадолго до гибели Лиет-Кинес. Поделился – и смог заразить ею и самого Пауля, и его мать.

– Где Господь, Который вел нас по пустыне, по земле пустой и необитаемой, по земле сухой, по земле тени смертной? – вопросил Стилгар.

– Он вечно пребудет с нами, – хором, нараспев произнесли фримены.

Стилгар расправил плечи, подошел вплотную к Паулю и понизил голос:

– Не забудь, чему я тебя учил. Действуй прямо и просто, не вздумай фокусничать. У нас дети впервые вскакивают на червя в двенадцать. Ты больше чем на шесть лет старше, и ты не был рожден для нашей жизни. Тебе не нужно сейчас поражать нас своей смелостью: мы знаем, что ты храбр. Все, что ты должен сделать, – это подманить Подателя, вскочить на него и проехать некоторое расстояние.

– Не забуду, – ответил Пауль.

– Ну, смотри. Я учил тебя и не хотел бы, чтобы ты осрамил меня.

Он вытащил из-под плаща пластиковый шест около метра длиной. С одного конца шест был заострен, на другом была закреплена заводная пружинная трещотка.

– Я сам подготовил для тебя манок. Он в полном порядке. Бери.

Пауль принял манок, ощутил теплый, гладкий пластик.

– Твои крючья у Шишакли, – продолжал Стилгар. – Он вручит их тебе, когда ты поднимешься вон на ту дюну. – Он показал рукой. – Вызови большого Подателя, Усул. Веди нас!

В его голосе звучала не только ритуальная торжественность, но и тревога за друга.

В этот миг солнце словно выпрыгнуло из-за горизонта. Небо сразу же приняло серебристый серо-голубой цвет – это обещало день необычайно сухой и жаркий даже для Арракиса.

– Приходит палящий день, – провозгласил Стилгар уже совершенно торжественным тоном. – Ступай, Усул, и оседлай Подателя, и отныне странствуй в песках, как подобает вождю людей.

Пауль отсалютовал своему знамени – ветер стих, и черно-зеленое полотнище неподвижно обвисло – и повернулся к дюне, на которую указал Стилгар: грязно-бурые склоны, S-образный гребень. Остальные уже уходили в противоположную сторону и поднимались на дюну, под склоном которой укрывался их лагерь.

Перед Паулем оставался только один человек – Шишакли, взводный командир федайкинов. Его лицо было закрыто, между капюшоном и лицевым клапаном виднелись только раскосые глаза.

Шишакли протянул ему два тонких, похожих на хлысты прута, каждый был метра полтора длиной, со сверкающим крюком из пластали на конце. Второй конец был утолщенным и шероховатым для надежного захвата.

– Это мои собственные крючья, – хрипло пробасил Шишакли. – Они меня ни разу не подводили.

Пауль кивнул, сохраняя молчание, как велел обычай. Взял крючья, обошел Шишакли и продолжил подъем к гребню дюны. На самом верху он остановился, оглянулся: его отряд рассыпался по пескам, точно вспугнутая мошкара. Впечатление усиливали развевающиеся на ходу полы одежд. Теперь Пауль остался один. Он стоял на песчаном гребне, и перед ним раскинулась Пустыня. До самого горизонта, плоского и неподвижного. Стилгар выбрал хорошую дюну: она была выше остальных, и с нее было дальше видно.

Наклонившись, Пауль глубоко воткнул шест манка в наветренный склон, где песок был плотнее, и, значит, стук манка передавался по нему лучше. Несколько секунд он медлил, в последний раз вспоминая полученные уроки и думая о предстоящем деле – поистине деле жизни или смерти.

Как только он отпустит стопор, манок застучит, где-то в песках гигантский червь, Податель, услышит этот стук и придет на него; пользуясь похожими на хлысты крючьями, учили Пауля, можно вскарабкаться вверх по крутому боку червя. Червь сам поможет ему: пока крюк оттягивает назад передний край одного из кольцевых сегментов его тела, открывая более нежную плоть колючему песку, животное не уйдет под поверхность и, более того, извернется так, чтобы открытый участок оказался насколько возможно дальше от песчаной поверхности.

Я – наездник Пустыни, сказал себе Пауль.

Он глянул на