Красные дни. Роман-хроника в двух книгах. Книга вторая - Анатолий Знаменский

«А если она работает не в женотделе? И вообще — откуда такая мысль, про женотдел? Такая баба может работать теперь и в Чека, у Дзержинского... А? Вот так возьмет да и окликнет ласково: товарищ Гуманист, мы ведь, кажется, с вами знакомы еще по фронтам гражданской войны, и один разговорец у нас с вами еще остался неоконченным... Не правда ли?..»

Черные, исстрадавшиеся, ничего не прощающие глаза, зоркие, как сама судьба, с задней площадки вагона могли узнать его даже в спину. Аврам начал потихоньку пробираться к выходу. И тут же внезапно пришло успокоение.

Стоп. Он сильно перетрухнул и, вероятней всего, без большой на то причины! Времени-то немало прошло, и притом — она ведь чахоточная! Почему она до сих пор жива? Почему бы ей не умереть, этой досужей свидетельнице, как умирали сотни и тысячи других после войны?

Да. Ей теперь не до него, ей надо лечиться и думать исключительно о себе, о своей жизни! У нее забот полон рот: всякие жилплощади, пайки, служба, тяжба с соседями — да мало ли! Одних анкет за день не перепишешь! Это хорошо придумано: озаботить их, очевидцев и свидетелей, великой нуждой и заботой на каждый день, каждый час, черт возьми, и тогда им будет уже не до выяснения полузабытых обстоятельств из прошлого! Как это в гимназии называли: плюсквамперфект. Вот именно! Да и стоит ли? Задним числом ничего уж не поправить...

Он подумал о тяжком своем времени, неурожае, скученности людской по общежитиям и, вздохнув, плотнее натянул за козырек буденовку. Что ж тут говорить, война-то лишь вчера кончилась, кругом голод, холод, коллективные бараки и самогонка! Да еще чахотка — тут и про самою себя забудешь, будь ты хоть сто раз Таисия, бывший инструктор политотдела!

Его никто не окликал, трамвайный вагон был все же длинный и порядочно наполненный, легко было затеряться. И когда кондукторша хрипло объявила Садово-Триумфальную, Аврам сделал последнее усилие, протолкался в тесноте передней площадки и выскочил через ступени на мостовую.

Не оглядываясь, быстро перешел на тротуар и зашагал вперед с бьющимся сердцем, все еще ожидая оклика по имени и отсчитывая секунды, пока дребезжащий трамвай катил мимо, обгоняя его и оставляя в покое.

Трамвай прошел.

Гуманист вздохнул спокойнее. Отсюда до Страстной площади было уже недалеко...

Конец

КНИГА-СУДЬБА

От автора

...С некоторых пор могу понять тихую удовлетворенность пушкинского летописца над заключительной страницей своей грамоты: «Исполнен труд, завещанный от бога, мне, грешному...»

Ни один писатель не знает заранее, некая из его книг для него — главная. Это вне всякого сомнения. Между тем иные из книг как бы предопределены нашей судьбой, написаны нам на роду. Осознание этого, впрочем, приходит уже позже, когда цепь замкнулась, замысел вылился в форму, строки — плохие или хорошие, уж какие выйдут! появились из-под пера. И тогда только отдаешь себе отчет, тебя как бы осеняет мгновение: так вот именно это и вдалбливала в меня прожитая жизнь, а я и не догадывался! Именно эта книга и есть моя, потому что все сказанное в ней не мог сказать никто другой, это было поручено сказать именно мне и никому другому.

Вообще-то писатель вынашивает тему, вначале как бы не сознавая ее. Во всех случаях. На исход темы, стало быть, могут влиять всякие частности и случайности, и никто не может заранее сказать, какая из простейших, текущих и как бы ничего не значащих подробностей бытия окажется решающей, какая станет тем «главным звеном» сюжетной и смысловой нити, которое потянет за собою всю цепь или пить. А тут другое. Тут — предопределенность с самого начала, может быть, от самого рождения твоего.

Сначала вспоминается давнее и до сих пор незабываемое, первое отроческое удивление и потрясение гримасами жизни, душевное расстройство и моральная царапина на всю глубину детского сердца — голод 1933 года на Дону. Кубани и Южной Украине, — голод в той степени, какую не испытавший вряд ли могут себе вообразить.

Наша семья жила в однокомнатной квартире бывшего «кулацкою дома» а райцентре Нехаево Сталинградсой области, отец работал каким-то мелким служащим а райпотребсоюзе, мать — портниха — день и ночь строчила на машинке «Зингер», вводя во гнев фининспектора. И таким образом семья кое-как сводила концы с концами. Люди вокруг пухли от голода, ждали весны и первой зелени — крапивы и щавеля, из которых тоже можно варить щи... Помню, наша семьи спаслась тем, что отец собрал кое-какие пожитки (оставался в доме еще его конармейский полушубок и не очень поношенные военные сапоги с высокими голенищами и «козырьками») и отправился в ближние воронежские слободы Верхний Мамон и Бутурлиновку менять на продукты. В Центрально-Черноземной области положение было куда лучше.

Именно в это время, когда стало по-вешнему пригревать солнце и, как сказано у М. А. Шолохова, «хорошо пахли вишневые сады», из летней кухни-овчарни в том же бывшем кулацком дворе, где мы жили, вылезал на соляцегрев и молча сидел на завалинке какой-то живой скелет. Не очень старый, но изможденный, слабый и бледный ликом, в бабьей дубленой шубе внапашку, в черной островерхой папахе искусственного каракуля, в опорках на босу ногу. Он «доходил» на наших глазах от какой-то болезни, то ли от военных ран с гражданской войны. Звали по фамилии этого человека Булах, и был у него сынишка, мой ровесник, в ту весну мы с ним «выливали сусликов» — была такая забава-повинность по пионерской части, дабы сохранять будущий урожай зерновых от грызунов. Шкурки же от сусликов принимали по хорошей цене Заготживсырье, а мясо кое-кто употреблял в пищу.

И вот однажды Ванька Булах, когда шли мы уже с поля с добычей, вдруг предложил мне своего рода услугу: пересвежевать и моих сусликов, а шкурки, понятно, отдать мне. Только рогулек на пялила у него, мол, не хватит... Видимо, были какие-то у него расчеты, или просто он хотел по-дружески отблагодарить за то, что я иногда рисовал для него и давал цветные карандаши — в одиннадцать лет бывает такая дружба, самая искренняя и до самопожертвования! И я, скорее всего из-за лени, тут же переложил ему в ведерко своих сусликов.

Мама заметила, конечно, что явился я с пустыми руками, спросила, была ли добыча. Я объяснил все, как есть. Она задумалась, потом взяла глубокую эмалированную мяску, больше похожую на тазик, зачерпнула с верхом из мешка ржаных отрубей (тех самых, «драгоценных», из Бутурлиновки) и сказала каким-то «мокрым» голосом:

— Отнеси, Толя, Булахам, прямо в руки Ванюшкиной матери. Пускай — без отдачи.

Я удивился, не понимая, какая в том нужда. Она только прикрикнула:

— Не понимаешь, что ли? Да ведь они их едят! Теперь многие едят то сусликов, то ракушек из речки! Гос-споди, что де-ется!..

Я чем-то прикрыл миску, помчался... И лучше бы не ходил с теми отрубями. Мать Ванюшкина, увидя этот неожиданный дар, — а они никогда не знались с моей мамой, — вдруг залилась такими горючими слезами, запричитала навзрыд, что весь порядок по улице подняла на ноги. «Спасибо, спасибо!» — твердила бедная женщина, а я пятился к двери и чуть ли не дрожал, переживая этот плач, похожий на вой.

Спустя некоторое время больной Булах умер.

И каково же было удивление на улице, когда похороны этого несчастного больного и как будто никому не нужного человека в старой тубе вдруг превратились в некое грандиозное шествие, в огромный митинг сначала около халупы-овчарни, в которой он жил, а потом и на кладбище, недалеко от МТС… Приехал из окружной станицы Урюпинской духовой оркестр, появилось какое-то большое начальство и, повязав на рукава красно-черные ленты, говорили над гробом речи. Милиция салютовала над свежей могилой из ружей и наганов.

Оказалось, что умерший И. А. Булах — орденоносец гражданской войны или, как тогда говорили, «краснознаменец...».

— Но ведь он был в красных? И — партизан, если у него орден? — пытался я расспрашивать мать и отца. Они отвечали невразумительно, так я и не смог ничего понять. Да и кто бы мог разобраться в моем возрасте?

Еще помню примечательный случай.

Как-то отцу пришлось заполнять дома какую-то дотошную анкету. В то время все заполняли много анкет. Над вопросом о службе в армии он задумался, потом обратился за советом к матери:

— А как же заполнять службу в 23-й дивизии? (Много позже я уточнил, что он был писарем в штабе дивизии...)

— А напиши просто, что служил в красных частях, и все, — беспечно сказала мама.

И на это по младости я тоже не обратил, конечно, внимания.

Году в 1937-м ваша семья переехала жить в станицу Кумылженскую. И там однажды один чрезмерно любопытный сосед в удобный момент обратился ко мне с вопросом:

— А про Миронова отец что рассказывал?

Я не был подготовлен к сути вопроса и в силу своей обычной разговорчивости мог выложить что угодно; к счастью, отец мой об этом никогда ничего не говорил...