Серия "Афган. Чечня, Локальные войны-2". Компиляция. Книги 1-28 (СИ) - Пиков Николай Ильич

Закончив копать, сосед вернулся в избу, и некоторое время его не было видно. Потом дверь на крыльцо приоткрылась, и в щель выглянуло испуганное, затравленное лицо Николая Ивановича. Он убедился, что улица пуста, шире приоткрыл дверь и, пятясь по ступенькам, стал вытаскивать из сеней дровяные санки с загнутыми полозьями. На санках лежал куль, накрытый лоскутным одеялом, из-под которого виднелись козьи рога и заостренная, с розовым носом, морда. Николай Иванович с трудом сволок с крыльца сани, впрягся в них и повез в огород. Было заметно, как трудно ему идти, как подкашиваются его ноги в валенках. Край одеяла волочился по снегу, и были видны вытянутые козьи ноги с копытцами и белая, костлявая голова с рогами. Николай Иванович подкатил сани к яме. Постоял, бессильно опустив руки. Затем неловко стал толкать мертвую козу, спихивая ее в яму.

Куль перевалился, был виден торчащий из ямы край пестрого одеяла. Николай Иванович встал на колени, нагнулся над ямой и стал накрывать козу одеялом. А потом, поднявшись, стал закидывать козью могилу землей. Сровнял, набросал сверху горку снега и стоял среди огорода. Березы на горе вздымали в синеву сияющие фонтаны, и летела, кружила стая кладбищенских ворон.

Николай Иванович постоял, повернулся и заторопился к дому, кособокий, прихрамывающий, с несчастным небритым лицом. Поднялся на крыльцо и затворился в доме.

— Несчастный он, Николай Иванович, — пожалела его тетя Поля. — А какой умный был, все книжки читал. Да Бог ум отнял.

Суздальцев совсем уж было собрался отправиться в лес, насладиться этой туманной синевой, белым размытым солнцем и снегами, от которых шло ровное, до горизонта сверканье. Но перед домом появились люди — мужчина и женщина, — переговаривались, переглядывались, указывали по сторонам, словно отыскивали нужный дом. И Суздальцев узнал в женщине Шурочку Агапову, подругу невесты, с которой много раз встречался в студенческих компаниях. В меховой шубке, беличьей шапочке, в красных рейтузах и маленьких милых валенках, она увидела сквозь стекло Суздальцева, захлопала в ладоши, послала ему воздушный поцелуй. Мужчина был высокий, в меховой куртке и вязаной лыжной шапочке. На его плече лежала пара связанных лыж, за спиной бугрился высокий нарядный рюкзак с какими-то цветными клеймами. Он тоже увидел Суздальцева и улыбнулся. Через минуту они уже были в избе, и Шурочка, прикладывая маленькие нежные пальцы к печи, радостно говорила:

— А мы спрашиваем у людей, где тут живет лесник-отшельник, такой угрюмый нелюдимый старик с длиннющей бородой. Познакомьтесь, — она обращалась к Суздальцеву и тете Поле, — это мой муж Константин Павлович Скрынников. Известный архитектор-футуролог. Надеюсь, вы нам рады?

Скрынников имел скуластое, с калмыцкими чертами лицо, какие встречаются в южноуральских степях, где славянская кровь тщательно перемешивалась с тюркской. Его узкие степные глаза смотрели настороженно и зорко, словно он прицеливался. Узкие губы улыбались, но, казалось, улыбка выражала не приветствие, а насмешку. Он осматривал избу, коричневую матицу с кольцом от люльки, печку с батареей горшков, и было видно, что все это ему нравится.

— Костик проектирует города Будущего, но берет за основу элементы крестьянской избы. — Шурочка погладила мужа по плечу, она была осведомлена о занятиях мужа и торопилась это обнаружить.

— Давайте чай пить, — захлопотала тетя Поля. — Сейчас угли в самовар засыплю.

— А что если мы поступим иначе? — произнес Скрынников. — Пока светло, покатаемся на лыжах, а начнет темнеть, и чаю попьем.

— Да, мы хотим покататься, Петечка. Покажи нам свои угодья, — подхватила Шурочка.

Они шли по полю, и оно, солнечное, с голубыми поземками у горизонта, казалось бескрайним, и на нем чувствовалась кривизна земли. Наст был крепок, певуче скрипел под лыжами. Они все трое шли рядом и могли разговаривать. Темные стебли с остатками зонтичных цветов, торчащие из-под снега, были покрыты пластинчатыми инеем, который переливался розовым, голубым и зеленым. Когда лыжа давила стебель, иней секунду продолжал висеть в воздухе, трепетал и переливался, а потом ложился на снег сверкающей пудрой.

— О твоем уходе говорят самое разное, — рассказывала Шурочка, переставляя узкие зеленые лыжи, и когда движения ее становились неверными, Скрынников сильно и нежно ее поддерживал. — Одни говорят, что это типично диссидентский жест: ты бросил вызов режиму, не пожелал находиться под его железной пятой. Другие говорят, что ты ушел в леса, чтобы обрести мудрость, и считают тебя чуть ли не монахом-отшельником, к которому надо прийти на исповедь и узнать смысл жизни. Третьи считают, что ты просто выпендриваешься, что это твой фокус и каприз и ты скоро вернешься обратно.

— Догадываюсь, кто судит обо мне подобным образом. — Суздальцев подумал о невесте, не сомневаясь, что именно ей принадлежат едкие, уничижающие его суждения. — Кстати, как поживает Марина?

— Если честно сказать, я не одобряю тебя. Ты поступил с девушкой непорядочно. Уже собирались венчаться, а ты сбежал из-под венца. Но надо отдать ей должное, она недолго расстраивалась. Вышла замуж за Гонтмахера, подающего надежды математического лингвиста. Она была у нас с Костиком на свадьбе. Правда, Костик?

Суздальцев удивился внезапной щемящей боли, которая возникла в нем при этом известии. Казалось, от его прежнего чувства не осталось следа, но, оказывается, корешки чувства оставались, продолжали питать несостоявшуюся любовь.

Скрынников снисходительно слушал щебет жены. Было видно, что он любит ее и относится к ней, как к капризному прелестному ребенку.

— Я думаю, от цивилизации нельзя убежать. Она в нас, мы несем ее с собой. От нее можно на время удалиться, но потом с новой силой ворваться в самую ее сердцевину.

— Так было с вами? — спросил Суздальцев, слегка уязвленный этим безоговорочным суждением, которое касалось его, Суздальцева. — В чем суть вашей теории?

— Я некоторое время жил среди эвенков, изучал конструкции их чумов и нарт, их обычаи и навыки жизни в тундре. Мне удалось пожить среди пигмеев Калахари, я изучал их первобытную культуру, устройство их хижин, конструкцию их луков. В Казахстане я полгода прожил в юрте, кочуя вместе с овцами вслед за перемещением травяных масс. Я путешествовал по Русскому северу, исследуя вологодскую деревянную архитектуру. После этого я вернулся в большие города, изучал методы создания стальных сварочных конструкций большой конфигурации, а также работал на вертолетном заводе. Мне пришлось заниматься антропологией, эзотерикой, историей культур и религий. И только после этого я счел возможным сформулировать основы теории.

— Ты не думай, что Костя — фантазер и экспериментатор из кружка юного техника. Он строил в Гвинее Президентский дворец, в Индонезии — стадион, а у нас — правительственные виллы в Крыму. Но конечно, главное — это его теория Будущего, — важно, со знанием дела произнесла Шурочка.

— Так в чем же ваша теория? — повторил вопрос Суздальцев.

Скрынников остановился и острием лыжной палки стал чертить на глянцевитом насте контуры своих фантастических строений, напоминавших огромные зонтичные цветы, — вертикальная, уходящая в небо опора, на которой, как семена, собираются мириады жилых ячеек. Город висит в небесах, не расплющивая своей каменной массой земную природу; под парящими поселениями сохраняются первозданные леса, бродят олени, и сохраненная природа дарит человеку свою благодать, а человек выстраивает свою цивилизацию в гармонии с природой и космосом.

Скрынников скользил по насту, распространяя свой чертеж все дальше в поле, и Суздальцев удивлялся его неутомимому повествованию, адресованному не ему, Суздальцеву, а блеску снегов, морозному солнцу, заиндевелому дымчатому лесу, будто они были его главные слушатели.

Он рассказывал, как ячейки, подобные семенам, станут покидать свои зонтичные соцветия. Полетят в тайгу, в Заполярье, где люди, сохраняя комфортные условия жизни, станут добывать нефть, уран, цветные металлы. А когда их труд завершится, они поднимутся в своих летающих ячейках и вернутся в города, займут свои места на стальном поднебесном стебле.