Жизнеописание Михаила Булгакова - Мариэтта Омаровна Чудакова

– Ну что вы такое говорите! – воскликнул неизвестный.

〈…〉 – Ведь он же на закате стоял на крыле храма».

«Он захлопал ладонями, точно крыльями, и закричал: – Закат догорает! Ласточки кружатся где-то далеко! И стоящего так и тянет нырнуть вниз, послушав тех, кто шептал ему на ухо:…Прыгни с крыла! Риску нет никакого, потому что в двух шагах, вытянувшись во фронт, уже стоят 〈…〉 ангелы и ждут, чтобы подхватить смелого экспериментатора» (то есть описывается одно из трех искушений Христа дьяволом, который предлагал ему прыгнуть вниз, чтобы доказать свою способность творить чудеса и тем заставить уверовать в себя. – М. Ч.).

«– У вас нет сомнений, что он не существовал? – спросил странный незнакомец.

– Никаких сомнений, – сказал Берлиоз.

– Дайте честное слово, – попросил собеседник.

Берлиоз и Иванушка в ответ недоуменно пожали плечами.

– …поймал плутишек, поймал, стыдитесь, – засмеялся тот, – в глубине души вы верите, но по причинам, которых я не понимаю, боитесь признаться».

Далее, во второй главе – «Евангелие Воланда» (затем – «Евангелие от Воланда», «Евангелие от дьявола») – Воланд рассказывал о дне распятия как очевидец, сопровождая рассказ прямыми обращениями к собеседникам: «Тут Иешуа опечалился. Все-таки помирать на кресте, достоуважаемый Владимир Миронович, даже и парадно, никому не хочется». Весь рассказ умещался в пределах второй главы, а в третьей главе, «Доказательство инженера», «первым очнулся Владимир Миронович и пытливо поглядел на своего собеседника». И тут же Иванушка отзывает его на «пару словечек» и шепчет ему на ухо:

«Знаешь, Володька, хорошо было бы узнать, что это за птица?

Предложение, прямо скажем, глупое. Почему, поболтав с человеком о том о сем, после этого нужно у своего собеседника спрашивать, кто он такой?

Однако у Берлиоза глаза стали мгновенно какие-то неприятные, хмурая дума набежала на его 〈…〉 лик».

«…Околесицу несет всякую по-научному, уж не белогвардеец ли? Ты б его спросил, кто он?» – продолжает Иванушка, но, опережая приятелей, незнакомец протягивает им свою визитную карточку, рекомендуясь специалистом «по белой магии» и жонглером – «Приехал в Москву, чтобы выступить в Мюзик-холле». Затем, обращаясь к Иванушке, Велиар Вельярович Воланд (так отрекомендовал себя иностранец) говорит: «достоуважаемый Иван Сидорович, как я угадал из разговора, вы здорово верите в Бога».

«Необходимо быть последовательным… докажите мне свое неверие, – Воланд говорил вкрадчиво, – наступите на этот портрет, на это изображение Христа.

– Просто странно, – сказал Берлиоз.

– Да не желаю я! – взбунтовался Иванушка.

– Боитесь, – коротко сказал Воланд.

– И не думаю.

– Боитесь.

Иванушка растерянно посмотрел на Берлиоза, как во всех затруднительных случаях жизни ожидая его помощи.

– В Бога он не верит, – сказал Берлиоз, – но ведь было бы детски нелепо доказывать свое неверие таким способом!

– Ну так вот, – сурово произнес Воланд, – позвольте вам заявить, товарищ Безродный, что вы врун свинячий. Да нечего, нечего на меня глаза таращить!

Тон Воланда был так внезапно нагл, что Иванушка растерялся. По теории нужно бы было сейчас дать в ухо собеседнику, но русский человек, как известно, не только нагловат, но и трусоват.

– Да, да, нечего глаза таращить, – продолжал Воланд, – и тоже мне незачем было трепаться! Безбожник тоже, подумаешь! Тоже богоборец, борется с Богом! Интеллигент – вот кто так поступает!

Этого оскорбления Иванушка не мог вынести.

– Я – интеллигент?! – прохрипел он, – я – интеллигент, – завопил он с таким видом, словно Воланд назвал его по меньшей мере сукиным сыном…

Иванушка решительно двинулся к рисунку и занес над ним скороходовский сапог.

– Стойте! – 〈…〉 сдавленным голосом вскричал неизвестный. Иванушка застыл на месте. – Остановите его! – добавил инженер, поворачиваясь к Владимиру Мироновичу.

– Я вообще против всего этого, – отозвался Берлиоз, – и ни поощрять его, ни останавливать я, конечно, не стану.

– Подумайте, 〈…〉 обожаемейший Владимир Миронович!

– Мне ваши штучки надоели, – ответил Берлиоз.

И тут скороходовский сапог взвился, послышался топот, и Христос разлетелся по ветру серой пылью.

И был час шестой.

– Ах, – кокетливо прикрыв глаза ладонью, воскликнул Воланд, а затем добавил вкрадчиво, – ну, вот, Владимир Миронович, все в порядке и дочь ночи Мойра допряла свою нить.

– До свидания, доктор, – сказал Владимир Миронович, – мне пора.

– А всего добренького, гражданин Берлиоз, – ответил Воланд и вежливо раскланялся. – Кланяйтесь там! – Он неопределенно помахал рукой. – Да, матушка ваша почтеннейшая ведь проживает в Белой Церкви, если не ошибаюсь?

„Странно… странно это как-то, – подумал Владимир Миронович, – откуда он это знает… Уж не шпион ли?.. Черт… Дикий разговор“.

– Может быть, прикажете, я ей телеграмму дам? На Садовую бы на телеграф сейчас сбегал… – предложил Воланд.

Владимир Миронович только рукой махнул и, на ходу обернувшись к Иванушке, сказал ему:

– Ну, всего, Иван! Смотри, не опаздывай на заседание!..

– Ладно, – ответил Иванушка, – я еще домой забегу.

Берлиоз помахал рукой и двинулся. Дунул ветер, принеся с собой тучи пыли. На Патриарших прудах вечер уже сладостно распускал свои паруса с золотыми крыльями… и вороны купались в синеве над липами.

– Даже богам невозможно милого им человека избавить от смертного часа».

Этими стихами «Илиады», непонятными Иванушке, провожал Воланд Берлиоза, и далее разворачивалась картина гибели Берлиоза. После крика «Человека зарезало!» раздался «милицейский соловьиный свисток. Но, в сущности, свистеть было уже не к чему – Владимир Миронович был уже далеко от нас. Голова его находилась тут же в двух шагах от трамвая и почему-то с высунутым языком». И позже, уже в главе «Марш фюнебр», будет описано, как в ночь перед похоронами прозектор приведет тело Берлиоза в нужный вид, причем – значащая и жестокая деталь – высунутый язык заставит прозектора зашить Берлиозу струною губы, запечатав его красноречивые уста «печатью вечного молчания»… Это красноречие останется важнейшей чертой персонажа на протяжении всех редакций романа – как и весьма большие его полномочия. Начав (не позже мая 1929 года) вторую редакцию романа, Булгаков введет такой фрагмент диалога в первую сцену: Воланд высказывает предположение, что у Берлиоза «начальник атеист, ну, и понятно, все равняются по заведывающему, чтобы не остаться без куска хлеба». «Эти слова задели Берлиоза. Презрительная улыбка тронула его губы, в глазах появилась надменность. – Во-первых, у меня нет никакого заведывающего, – с достоинством сказал он и вполне резонно сказал: Владимир Миронович достиг в жизни уже такого положения, что приказывать ему никто не мог, равно как не мог давить на его совесть – никакого начальства над собой он не имел».

Можно думать, что фигура редактора с такими полномочиями в качестве персонажа романа появилась в замысле романа как раз в момент работы Булгакова над статьей, которая должна была описать взаимоотношения драматурга и критика, когда в мыслях автора стояла и фигура Владимира (!) Ивановича Блюма, редактора журналов – «Вестник театра» и «Новый