Серия "Афган. Чечня, Локальные войны-2". Компиляция. Книги 1-28 (СИ) - Пиков Николай Ильич

В обстановке, когда по тебе стреляют, а ты не можешь ничего сделать, становится не по себе. Беру свой автомат, и через открытый блистер начинаю палить вверх по склону в направлении обидчиков.

Бортач, уже третий за день, истошно завопил: «Командир, лопастя, командир, лопастя!!!» Это он заопасался, что лопасти несущего винта задену. Удивленно и жалостливо посмотрев на наивного паренька, я сказал: «Милый, да мы сейчас можем вместе с лопастями здесь остаться, если стрелять не будем».

Борттехник приумолк.

Через минуту подполз десантник, уже со спасателем. Вытирая пот с прокопченных пороховой гарью лиц, прокричали, что до сих пор не смогли вырубить из цепких объятий искореженного металла тела погибших, и предложили взлететь, чтобы не служить полигонной мишенью для духов, покрутиться над ними на высоте, а уж когда они ракету дадут, что будет означать готовность к погрузке, снова зайти на посадку. Павлов сей план утвердил, и мы шуганутой птичкой вспорхнули на спасительную высоту.

Тут вмешался такой психологический момент. Представьте, что погожим летним днем вы, купаясь, кидаетесь в речку, накопив в теле запас тепла. Только выйдя из бодрящей водички, надо сразу снова туда бросаться. Уже менее приятно. Только вышел — снова в воду. Холодно и противно. Снова вышел — и снова в воду. О-очень холодно, о-очень неприятно, и о-о-очень неохота. Вот теперь умножьте в несколько десятков раз уровень ощущений, чтобы получить в сухом остатке те чувства, которые охватили нас при виде красной ракеты снизу. Я вдруг ощутил у себя лихорадочную дрожь по всему телу. Ноги на педалях заходили ходуном. Огромным усилием воли заставив себя отдать ручку управления вперед, посмотрел на свой доблестный экипаж. Борттехник, парень из баграмской эскадрильи, имени которого я даже не знал, сидел на своем рабочем месте, как окаменевший «статуй». Лицо его заострилось и почернело. Глаза без всякого выражения приобрели вид застывших объективов. Боря, мой правак, каратист и весельчак, гундос и похренист, сибиряк по рождению и заматеревший дальневосточник, ПОБЕЛЕЛ лицом. Тупо глядя выцветшими глазами вперед, он бессвязно бормотал что-то насчет курса.

На своем застывшем резиновой маской лице я, чуть ли не руками раздирая рот, изобразил подобие улыбки, затем прохрипел экипажу, удивляясь чужому голосу: «Нормально, мужики…» И сунул ручку, пересиливая все свои инстинкты, что есть мочи от себя, переводя вертолет на снижение!

Внизу уже привычно поднимали камешки пули духовских винтовок, суетились десантники и спасатели, занося в грузовую кабину тела убитых и раненых, какие-то шмотки, оружие, боеприпасы и прочую дрянь со сбитого вертолета. Мы безучастно и тупо, как зомби, наблюдали за этой картиной, как будто нам показывали кино по телевизору. Наконец, наземники подали знак: все, мол, можно взлетать. Чуть приподняв машину над островком, я понял, как ей тяжело. Напряглись все ее мускулы, задрожало от напряжения все ее тело, выгнулся тюльпаном несущий винт, обвисла балка, и движки, взвыв на немыслимо высокой ноте, пропели: «Ну-у-у-у-у-у-у куда-а-а-а-а ж-жж-ж-ж-ж-ж, ты-ы-ы-ы-ы-ы???» Мысленно умоляю ее потерпеть, поднажать ну еще чуть-чуть, ну НАДО отсюда выбираться, ты пойми ж, дорогая!!!

Еле заметным движением ручки приглашаю ее к поступательному полету.

«Восьмерочка», постанывая, проседая под тяжестью непосильной ноши, чиркает носовым колесом за гребень волны возмутившейся враждебной горной речки, не желающей выпускать нас из своих холодных объятий, и, вздрогнув при входе в косую обдувку, как бы представив себе мерзость купания в холодной воде, уходит в высоту. Уф-ф-ф-ф-ф!

В Баграме становятся ясными итоги первого десантирования. За две минуты боя во время высадки сбито два вертолета, повреждено пять, погибло четыре члена экипажа и десять десантников, ранено пять летчиков и восемь десантников. НО! ЗАДАЧУ НИКТО НЕ ОТМЕНЯЛ!!!

Угрюмо стоял строй летчиков, перед которым лицом к лицу — строй десантуры, подготовленной к следующему вылету.

Между двумя этими живыми (пока) коридорами вышел Павлов.

Ни одного замполита в ЭТОТ момент я не увидел.

Что говорить, как настроить людей на вылет в тот же район, на те же площадки, где так ошеломляюще быстро война сожрала их лучших товарищей, а тем более командиров?!

Уверен, ни один западный пилот ни за какие доллары, фунты и марки в этих условиях не полез бы снова в пасть тигру, пока там массированными бомбардировками не сделали бы выжженную пустыню!

Павлов, обращаясь одновременно к двум строям, сказал: «Ну что, тяжело? Да, тяжело! Но задачу выполнять будем!» Затем рассказал матерный анекдот, соленый, как от привкуса крови, и, махнув рукой, скомандовал: «На запуск!»

И все ПОШЛИ.

Молча, ожесточенно, прорубив коридоры прохода, ощерившись на посадке огнем из всех видов оружия, так, что из-за черного облака, выплевывающего смертоносные занозы, и вертолет-то виден не был, зашли, сели, высадили, взлетели. Враг и опомниться не успел! Задача была выполнена!

Идем обратно. На душе — опустошенность. Подходим к выходу из ущелья. Справа — четырехтысячники, горы, на которых снег тает не каждое лето. Слышу в наушниках слабый голос: «Я Маяк, я Маяк, кто меня слышит, у меня десять „трехсотых“ и четыре „двухсотых“, кто слышит, прошу помочь…»

Раненых забрать — первейшая задача на войне. Прикидываю топливо, его остается в обрез. У других, значит, еще хуже. Отзываюсь на стон этого Маяка, прошу его обозначить себя дымами, остальную эскадру угоняю на дозаправку в Баграм.

Загораются дымы. Бог ты мой, куды ж вы, милые, забрались!

Оранжевый сигнальный дым, веселясь, курчавился на остром, как нож, склоне горы, у которой превышение составило, по нашим прикидкам, не меньше трех тысяч восьмисот метров!

Ну ладно, попробуем. Иду на посадку. Еще издали при подходе к склону чувствую, как машину начинает швырять по высоте и направлению вертикальными потоками, которые всегда образуются при прогреве воздуха вблизи склонов, да тут еще ветер сильнейший персонально облизывает гору. И вот уже скорость почти подгашена, склон горы совсем близко, движки воют на максимальном режиме, пытаясь удержать вертушку в разряженном воздухе. Мускулы напряжены, рычаги управления ходят ходуном от упора до упора, компенсируя непредсказуемые броски машины.

Внезапно какая-то неумолимая сила стаскивает машину вниз по склону так, что его гребень оказывается выше по полету!

Оп-п-п-а-а!

Лихорадочно соображаю. Так, вверх не уйдешь, шаг-газ под мышкой и мощность уже полная, больше не выжмешь. Влево-вправо тоже не уйдешь, гора уже слишком близко, при развороте неминуемо столкновение со склоном. Ну и какое решение, командир? Мелькнула мысль, что командир (эскадрильи) пару часов назад погиб, замполит тоже, вот сейчас и зам здесь останется со всем своим экипажем. Что-то до хрена за один день, обидно!

Ну а решение, решение-то какое? А осталось одно решение — Богу молиться и, замерев, не вздумать управление дергать!

И я обратился мысленно к Боженьке, в эти пару секунд успев вложить столько чувства, что, видно, дошло обращение до адресата, может, и занятого в тот момент делами поважнее.

Так же внезапно, как будто кол в задницу всадили, вертушку вышвырнуло вверх, и, уже под собой наблюдая сигнальный дым, я кинул машину вниз, пока стихия не передумала. Вертушечка замерла, вцепившись лапами основных колес в острый склон, как птичка за скалу. Переднее колесо, не уместившись на лезвии склона, качалось над пропастью глубиной километра полтора. Пришлось, поджидая медленно спускавшихся с горы солдат, балансировать, как на канате, удерживая машину на двух колесах.

Борттехник, уже четвертый за этот день, Толя Ларин из кандагарского полка, высокий, статный парень, поводя усами, спросил: «Командир, а как взлетать-то будем?»

Как, как? А вот так. Дождавшись окончания погрузки, взвесив на всей имеющейся мощности вертушку, движением ручки вперед до упора одним махом сваливаю машину в пропасть, стараясь не задеть хвостовой балкой за склон. Ухнув вниз, вертушка быстро набирает скорость, а там уже сам черт нам не брат.