Маленький Большой Человек - Томас Берджер

– Ах, да никак он не поживает,- вздыхает она,- если мы говорим об одном и том же. Только звали его не Путаник, а Затейник. Впрочем, это всё равно, потому как Фрэнк, несмотря на своё честное имя, оказался просто бесчестным подлецом и негодяем!… Джек! Как только ты смылся, покинув свою беззащитную сестру на произвол судьбы, так этот подлый негодяй сразу же и полез попользоваться моей беззащитностью. Пришлось охладить его пыл, ну не то, чтобы очень, а так, слегка. «Кольтом» по голове… И знаешь, что этот подлец мне устроил? Он взял – и переохладился! Джентльмен называется… Но ему-то что: был Затейником, стал покойником – и всё. А мне что делать? Ты, кстати, куда пропал? Тут майор Норт всем рассказывал, будто в той драчке с индейцами ты драпанул так, что только тебя и видели; оставил, говорит, поле боя, и ещё этой… дизентерией обозвал.

– «Дезертиром»,- поправил я машинально. Но Кэролайн не слушала:

– Я и говорю, что страшно обидно, когда твоего брата обзывают всякими дурацкими учеными словечками. Сказал бы уже просто: «Ох, и болячка этот ваш Джек!» – и то б легче было Кэролайн относилась к тому, увы, нередкому типу людей, коих в общении с другими более всего прочего интересует собственное мнение, а вернее – только оно их и интересует. Отличительной чертой этого типа является его полная неспособность прислушаться или хотя бы выслушать мнение собеседника, и что всегда меня особенно поражало, так это то, что при всей его, этого типа, категоричности, он настолько увлечен собственным краснобайством, а если точнее – то просто игрой на чужих барабанных перепонках, что даже и не замечает, в какой бездне ошибок, заблуждений, противоречий, иллюзий и дешёвого самообмана пребывает его ум. Взять ту же Кэролайн – так на каждую фразу из двух слов у неё приходится, как минимум, по три-четыре неверных умозаключения, но едва кинешься их исправлять, как тут же обнаруживаешь, что только подкинул ей повод для новых, аналогичных же, умозаключений. Всё это я, разумеется, подумал про себя, а вслух, конечно, ничего говорить не стал – теперь вы понимаете, почему.

Не дождавшись моей реакции на «болячку» Кэролайн, естественно, не смутилась, а как ни в чем не бывало вернулась на более накатанную колею.

– Так что после досадного недоразумения с Фрэнком,- продолжала она,- пришлось мне, как ты, наверное, догадался, держаться подальше от этой их железки со всеми ее затейниками и покойниками. Пришлось податься в Калифорнию, оттуда – в Орегон, потом в Аризону, а потом ещё – в Санта-Фе и, наконец, – в Техас. В Техасе я была дважды. Нет, трижды! Или четырежды? А ещё – в Айове. И даже – в Вирджиния-сити. Где я только ни побывала, Джек! Я везде побывала! Но при этом я всегда, слышишь – всегда! – оставалась честной девушкой!

– Успокойся, Кэрол, я нисколько в этом не сомневался,- заверил я её.- Ну, а что Шайен за петрушка у тебя приключилась с этой (я кивнул в сторону салуна), Баламуткой?

Тут Кэролайн напускает на себя вид оскорблённой невинности: начинает сморкаться, потом вытирать нос рукавом, потом опять сморкаться, и я уже чувствую, что ее не остановить.

– Да ты сама посуди,- говорю ей,- если эта стриженая и впрямь Баламутка, так ей же самой хуже: морда такая, будто по ней эскадрон проскакал, язык – что поганая метла, фигура – чахоточная, внешность – тифозная,- положительно, я не знаю мужчины, который упал бы на ее прелести! Ну а что до драки, то Господь Бог, знамо дело, что натворил, э-э-э, сотворил женщину совсем для другого!

Наше с Богом понимание женской природы вызвало у Кэролайн приступ хохота. Причём, как и следовало ожидать, отнюдь не по адресу.

– Джек, – заключила она, отсмеявшись, – ты совсем не знаешь мужчин! Ты и представить себе не можешь, скольким из них подавай именно такую – драчливую к языкастую; да они от неё просто с ума сходят! Я и больше скажу: где бы я ни была, а была я, можно сказать, везде, за мной постоянно увивалась целая куча поклонников, и среди них, между прочим, сам Бешеный Билл, Билл Хикок, – небось, слыхал о таком? Ну, так вот: это мерзкое пугало, эта вертихвостка, подстилка, гремучка, вонючка, вошь недошибленная, сопля придорожная, мозоль в сапоге и заноза в заднице вечно перебивала мои самые верные, самые выгодные партии! Стоит им услыхать её имя – и, даже не взглянув на морду, они тут же слетаются, как мухи… известно на что. Баламутить – это она умеет. Так что дело не в морде, Джек. Не в морде, а в имени, понимаешь: в и-ме-ни! А оно у неё даже не настоящее! Настоящее – что-то вроде Джейн Кэнери. Канарейка грёбаная, тьфу! Но иногда просто диву даешься: зайдешь в салун, все твое – все на месте, а никому, никому-никому не нужна, разве что пьяни задрипанной, да и то… лишь затем, чтобы за сиськи дернуть, но зато если скажешь: «Хэлло, ковбои, а вот и я ваша Джейн Баламутка!» – и весь этот салун – он твой, Джек, твой до последней капли виски! Ах, что тут начинается, ты бы видел; все просто из штансв лезут, чтобы, значит, тебе угодить: стульчик пододвинут, стаканчик нальют, ну, ущипнут, конечно, не без этого, но рук – рук ни одна свинья не распускает, иначе мозги вышибут! Тут один попробовал, симпатичный такой, так его живо за дверь выкинули: «Научись,-говорят,- как вести себя с дамой!» – представляешь, Джек? Ну, и ты, глядя на такое к себе отношение, сразу чувствуешь, что ты для этих парней не какой-нибудь хвост собачий и не коровья лепешка, а – женщина, женщина с большой буквы, любимица публики!… Джек, в моей жизни были большие неудачи – вся моя жизнь была одной большой неудачей, и мне, как никому другому, хочется чувствовать себя любимицей… любимой…

В голосе Кэролайн послышались жалостливые нотки, ещё чуть-чуть – и расплачется, а утешить ее мне было нечем. Нечем, потому что на сей раз она была права.

В дальнейшем я неоднократно размышлял о том поразительном и своеобразном феномене, который с нелегкой руки Кэролайн можно было бы назвать «феноменом имени». И пришёл к выводу, что он-таки сильно отличается от того, что она обозначила словом «морда». Действительно, если морда как бы всегда с тобой, то уж об имени этого никак не скажешь. Имя живет какой-то своей, особой, отдельной от тебя и непостижимо загадочной жизнью. При этом имена незаслуженно забываются, зато другие настолько обрастают легендами, что уже не имеют ничего общего со своими владельцами. За примерами ходить далеко не надо. Возьмите хотя бы меня: какая удивительная судьба выпала на мою долю; в каких только передрягах, переплетах, перепалках, перестрелках и перипетиях не довелось мне побывать; в каких только грандиозных событиях нашей истории не принимал я самого непосредственного участия! И что же? Бьюсь об заклад, вы обо мне даже не слышали! А возьмите того же Билла Хикока, того же Эрпа, того же Кастера, и вот уже нате вам: все так и млеют от восторга: «Ах, этот Билл, этот Эрп, этот Кастер!» А чего млеть-то, спрашивается, ведь если подумать, то все это только имена, а за ними – обычные люди со своими грешками и страстишками, ошибками да промашками! Но об этом-то как раз говорить и не принято, вот и выходит, что вместо человека бродит по земле какое-то привидение, призрак, одним словом – имя, да ещё и другим именам свет застит. Попробуйте-ка, напишите книгу «Бешеный Джек Крэбб» или «Последний бой Крэбба», так у вас тут же и спросят: «А был ли Крэбб?» Да был он, был! Только об этом, кроме него самого, никто уж и не вспомнит…