Шофферы или Оржерская шайка - Эли Берте

Причиной всех этих страхов был человек, лета которого трудно было определить, но платье в лохмотьях и безобразное лицо которого внушали отвращение. На лице виднелись следы глубоких ран, как будто оно было выжжено или изуродовано самой злокачественной оспой; красные с выжженными ресницами глаза, изредка озаряемые на мгновение каким-то странным внутренним огнем, обыкновенно были тусклы, бессмысленны. Его лысая голова, запущенная борода, придавали ему что-то зверское, несмотря на то, он, видимо, был не опасен, так как хотя и был высокого роста, но то был один ободранный скелет, разврат или нищета в котором уничтожили всякую силу. Его страшная голова тряслась, и все туловище нервно подергивалось, даже маленький Генрих своей маленькой ручкой был бы в силах опрокинуть эту громадную развалину.

Незнакомец, как мы уже сказали, лежал на траве; в одной руке он держал бутылку с наклеенным белым ярлыком и беспрестанно подносил ее к губам. Он был уже пьян и, видимо, нарочно избрал себе это местечко, чтобы на свободе предаться своему возмутительному кайфу. Присутствие детей его чрезвычайно сердило; не спуская с них глаз, он приподнимался на своем исхудалом локте и грозил им другой рукой, испуская вместо слов какое-то дикое мычание.

Приход Даниэля с командором, казалось, дал другое направление его мыслям. В свою очередь он внимательно вглядывался в них, чувство удивления и страха вдруг как молнией озарило его глаза, но выражение это тотчас же и рассеялось, и, повернувшись снова к детям, он проговорил гробовым голосом:

– Уведите ребятишек! Уведите их, тысячу чертей! Я не могу видеть детей с тех пор как… Унесите их.

Стиснув кулаки, он хотел броситься на прелестных, розовых, улыбающихся созданий, составлявших такой контраст с его безобразием; но, не быв в силах подняться, он снова упал и, схватив бутылку, жадно стал пить. Ладранж поспешил встать между детьми и этим гнусным созданием, чтоб скрыть от них вид подобного унижения человеческого достоинства.

– Петр, – обернулся он к маленькому лакею, – отведи Генриха и Мариету в беседку, и мы сейчас придем.

Петр поспешил взять детей за руки, чтобы вести их, как Даниэль спросил еще.

– Знаешь ты этого человека?

– Да барин; это лакей того шарлатана, что живет там у Бланше… каналья страшная!… Хорошо было бы, если бы кто избавил округ от этих негодяев.

– Хорошо, ступай!

И Даниэль присоединился к командору, подошедшему к пьянице.

Вассер вследствие своей долгой службы, слишком хорошо знал все эти степени унижения, до которого может снизойти род человеческий, чтобы удивиться чему-нибудь подобному.

– Эй ты! – с презрением заговорил он с незнакомцем.

– Что ты тут делаешь? Ведь не молочка, я думаю, пришел выпить тут в уединении-то… кажется, с тебя достаточно.

Пьяный выпрямился; казалось, опять смутная тревога поднялась у него в душе; но впадая опять в свой идиотизм, он ответил голосом похожим скорее на рев медведя:

– Ну хорошо! Ребятишек уж нет; это мешало мне пить спокойно… Славно ж попадется хозяин! Поколотит он меня, когда узнает что я все выпил… мне это все равно… может, и убьет меня; тогда будет все кончено… И он опять поднес бутылку ко рту, но, тотчас же отняв, бросил ее от себя – она была пуста.

– Это странно! – говорил он, прижимая кулак к груди,

– жжет, как растопленное олово.

– Я думаю, проклятое животное, в этой бутылке был спирт.

Командор подошел и поднял бутылку. На ярлыке было написано: мазь для лошади город Клике. Вассер понюхал в горлышке, оттуда сильно несло алкоголем, камфарой и еще каким-то лекарством.

– Но, черт возьми, – вскричал изумленный командор,

– дурак ведь выпил лошадиное лекарство!

– Возможно ли? – вскрикнул в свою очередь Даниэль, осматривая бутылку. – В таком случае несчастный ведь теперь в опасности…

– Ба! То, что убьет честного человека, не подействует на подобного негодяя!

– Все-таки, Вассер, из человеколюбия следует помочь ему.

– Не стоит, уверяю вас; желудки у них бывают подбиты медью или железом. Вы увидите, что этот переварит лошадиное лекарство, как стакан сидра.

Между тем, пьяница все с приложенной к груди рукой метался по траве, говоря:

– Жжет тут, но хорошо. Я ведь привык к лекарствам. Хозяин пробует на мне все свои лекарства, а у меня от них бывает боль в животе, в голове и во всем теле, не говоря уже, что это меня дураком делает… По-настоящему мне следовало бы всадить нож в горло хозяину, но он сильнее меня… Я теперь не то, что был; нет больше ни сил, ни храбрости, ничего нет…

Остальных его слов разобрать было нельзя, а зловещая гримаса скорчила и без того ужасное лицо его.

– Гм! – сказал Вассер, обратясь к Даниэлю. – Этому негодяю пришлось бы иметь дело со мной, если б я еще был на службе, но теперь меня уж не касается, пусть делают что хотят!

Ладранжу чудилось в этом опозоренном создании сходство с личностью, которую он знавал прежде; но не в состоянии согласовать между собой некоторые вещи, совершенно несообразные одна с другой, он сам пугался своего подозрения. Пьянице наконец надоело видеть тут двух личностей, наблюдавших за каждым его движением.

– Ну а вы там чего ждете! Чего вам от меня нужно? -спросил он. – Если вам нечего мне дать, то уходите, а я спокойно еще засну, пока хозяин не отыскал меня.

– Он прав, – сказал командор, – самое лучшее оставить его спать и переваривать свое лекарство… Идемте, Ладранж…

Но Даниэль не двигался.

– Вассер, – спросил он дрожащим голосом, – милый Вассер, не кажется ли вам также, как и мне!… я с ума схожу… пойдемте.

И он бросил серебряную монету. Незнакомец, приподнявшись и на четвереньках добравшись до этой милостыни, с жадной радостью схватил ее.

– Деньги! – бормотал он. – Мне деньги! Как давно уж не приходилось мне дотрагиваться до них! А в былое время сколько у меня было серебра, золота!… Много, много. А теперь ничего нет, когда кто и даст, то хозяин отнимет, да еще и поколотит вдобавок… Но уж этих-то он не получит: я их так спрячу, что ему их не отыскать будет! На эти деньги пойду в кабак, буду водку пить… ха-ха-ха-ха!

И он захохотал идиотским смехом, но вдруг смолк и стал вслушиваться. Кто-то звал на опушке леса.

– Это он, – заговорил дрожа всем телом пьяный, -как это он так скоро нашел меня?

И он снова стал слушать.

– Франсуа, бессмысленное животное, – кричал сердитый голос, – я знаю, что ты меня слышишь, если сию же минуту не явишься, смотри, раскаешься!

Он не посмел долее молчать.

– Я здесь, хозяин, – покорно ответил он, – я здесь.