Перекресток. Тьма в полдень - Юрий Григорьевич Слепухин

него буду, как за своих сынов. И за тебя пускай не болеет, мы-то здесь проживем… лишь бы их всех Господь сохранил, воинов наших. Ну, ступай, не ровен час, еще опоздаешь…

Над обширным двором сортировочной станции – над лабиринтом рельсовых путей, над пакгаузами, над маневрирующими составами, над светлыми и темными платьями женщин и желтыми, цвета выгоревшей травы, гимнастерками мужчин – высоко-высоко, в величавом и непостижимом покое плыло легкое перистое облачко, уже чуть тронутое алой краской заката.

– Почему ты все смотришь на небо? – тихо спросила Таня.

– Просто так… Все кажется, будто самолет слышно… Ты мне обещаешь, что не будешь бывать в этих местах? В центре все-таки не так опасно, мне кажется.

– Хорошо, Сережа, я не буду здесь бывать, – прошептала она, опять прижимаясь щекой к его плечу. – Я буду делать все, что ты мне скажешь… Не буду ходить вблизи военных объектов, буду вовремя есть и вовремя ложиться спать… А ты обещай мне только две вещи – беречь себя и почаще писать. Ты будешь себя беречь, Сережа?

– Да, для тебя…

– Потому что я умру, если с тобой что-нибудь случится. Это я знаю совершенно точно. Ведь человек знает, что он умрет, если оставить его без воздуха. Обещай мне, что будешь себя беречь, Сережа.

– Я обещаю, Танюша. Для тебя, я же сказал.

– Почему у тебя нет каски?

– Так у нас и винтовок еще нет. Сказали – все там выдадут.

– Обязательно носи каску, осколки иногда падают сверху…

– Хорошо, я буду обязательно носить каску. Танюша…

– Что, Сережа?

– Как хорошо, что ты пришла в этом костюме…

– Я знала, что это будет тебе приятно.

– Спасибо, Танюша…

Он взял ее руки и поцеловал одну ладошку, потом другую. Пальцы ее слабо дрогнули в ответ.

– Не нужно, Сережа, – сказала она чуть слышно. – Иначе я… я не смогу.

Они опять замолчали. Невысокая насыпь у тупика, где они сидели на разостланной шинели, поросла жесткой травой, выгоревшей и пыльной. В траве короткими тоненькими очередями строчили кузнечики. Под навесом пакгауза, в большой группе красноармейцев и провожающих, с отчаянным надрывом выводила «Катюшу» чья-то гармонь. Где-то пели «Роспрягайтэ, хлопцы, кони». Где-то плакал ребенок. Уходили последние минуты, которые им суждено было провести вместе.

И все это случилось по его воле. То, что они сидели сейчас на этой станции, среди красных товарных вагонов и надрывных песен, зачехленных орудий и тюков прессованного сена, безветренного июльского зноя и искрящейся между шпал угольной пыли, – все это было реальностью только потому, что так решил он сам. Он решил идти на фронт, так как не мог позволить, чтобы кто-то другой защищал его любимую. Но это решение было принято почти месяц назад, когда никто не мог еще предугадать ход войны. Во всяком случае, он не предугадывал. А теперь ему приходилось уезжать, оставляя Таню одну в городе, который не был уже таким глубоким тылом. Ему приходилось оставлять ее в тот момент, когда начались налеты, когда немцы вышли к Днепру под Могилевом, когда каждый день боев приближал к Энску линию фронта. Неужели его решение было неправильным?

Все эти мысли мгновенно промелькнули в голове Сергея и тут же получили ответ. Нет, оно было правильным. Если бы речь шла только о том, чтобы уберечь Таню от трудностей и опасностей войны, – для этого не нужно было бы идти на фронт. Но ведь в том-то и дело, что речь теперь шла не только об этом. Пойти в военкомат его тогда заставила именно мысль о Тане, это верно; но сейчас он уже понимал, что на самом деле это была мысль о чем-то неизмеримо более всеобъемлющем. Он думал о Тане, потому что в тот момент она воплощала для него буквально все; но в это «все» входила и его мать, и сестра, и товарищи по школе, его и Танины, и ее право учиться на филологическом факультете, и его мечты стать инженером-электриком и строить заводы-автоматы. Если он хотел защищать Таню – ему нужно было защищать и все остальное: всю их жизнь, весь привычный им и воспитавший их строй. Иначе быть не могло. И он не мог сделать это иначе, чем сделал. Иначе было нельзя.

– Сережа, – сказала Таня. – Вчера я весь вечер думала, что подарить тебе на память. И у меня ничего не оказалось… Как странно, правда? Я даже свое вечное перо недавно потеряла, иначе я подарила бы тебе его, чтобы ты писал им письма. И я просто отобрала для тебя несколько своих фотографий, за разные годы. Последняя снята накануне выпускного вечера, двадцатого…

Таня достала из кармашка небольшой плотный пакетик в целлофане и сама вложила его в карман Сергеевой гимнастерки.

– …Только сейчас не нужно, посмотришь потом. Хорошо? И ничего больше я тебе подарить не могу… кроме самой себя. Ты не можешь взять меня с собой, Сережа, но я все равно принадлежу тебе – где бы ты ни был и сколько бы времени нам ни пришлось еще не видеть друг друга. Понимаешь?

– Да, Танюша. Я все понимаю. Ты говоришь – подарить «на память»… Неужели ты думаешь, что мне еще нужно что-то на память о тебе, неужели ты думаешь, что я вообще могу тебя когда-нибудь забыть… А за карточки спасибо, это самый дорогой подарок, какой ты могла мне сделать. У меня еще знаешь что есть? Та твоя роза, помнишь, я ведь ее засушил тогда… Она у меня здесь, в бумажнике. Хочешь, покажу?

– Нет, – быстро сказала Таня. – Ради бога, не нужно. Смотри, какой закат, Сережа…

– Ага. Ветер завтра будет.

– Наверное.

– Что еще Алексан-Семеныч писал?

– Ничего, Сережа. Только то, что я сказала. Он передавал тебе привет, я говорила?

– Да, спасибо. Может, мы там где-нибудь увидимся…

– Может быть.

Молчание. Тоскливые выкрики маневрирующих паровозов, песня, надрывные переборы гармошки. На лицо Сергея уже лег тревожный отсвет закатного зарева.

– Отвернись оттуда, – сказала Таня. – Не нужно туда смотреть, пожалуйста…

Сергей посмотрел на нее – у Тани задрожали губы. Низко опустив голову, она провела рукой по колючему шинельному сукну.

– Если война до осени не кончится, – сказала она тихо, не поднимая головы, – тебе в этом будет холодно, Сережа… Я тебе тогда пришлю мою лыжную фуфайку –