Сказка о серебряных щипчиках - Акрам Айлисли

— Ага! Так, значит, ты в Тбилиси уехал?! Ну и аферист! Ну и подлец!

— Садись, сын Кошачьего Старшины! Не трепыхайся!

— Я с тобой… сидеть не собираюсь! Идем! Ты мне мои мешки отдашь!

Аждар потянул Сарвара за рукав.

— Садись!., Нету твоих мешков. Продал я. Теперь вот… — Он показал на стоявшую перед ним полупустую бутылку.

— Давай деньги, ворюга! — Сарвар замахнулся на Аждара кулаком.

Тот спокойно отвел его руку.

— Драться хочешь? Потом, когда выйдем!.. Сиди, сын Кошачьего Старшины!

— И отца, значит, задеваешь?

— Да я, если хочешь знать, этому Кошачьему Старшине задницу готов вылизать за то, что сына такого вырастил!

Он налил Сарвару водки. Подозвал официанта, велел принести еще закуски. Но Сарвар пить не стал, к еде тоже не притронулся.

— Зря я тебя тогда не выдал, — сказал он Аждару. — Может, и не стал бы таким подлецом!..

Аждар нисколько не обиделся. Рассмеялся. Потом вдруг спросил:

— А с чего это ты в Ленинград надумал? Девушка знакомая или с товаром?

— Это тебя не касается! Ты деньги мои давай!

Аждар помолчал немножко. Потом достал из кармана горсть миндаля, из другого — три грецких ореха, положил на стол и исподлобья глянул на Сарвара.

— Узнаешь?

— Узнаю! Из глотки у тебя все вытащу!

— Ладно, потом вытащишь! Пока пей давай!

— Не хочу!

— Ну тогда ешь. — Аждар взял со стола орех. — С дерева тетки Шовкат? — Сарвар кивнул. — А миндаль взял у тетки Гюльгоз. С того дерева, что за нашим забором, где вербы кончаются. Там еще инжировое дерево было. И алыча возле хлева, у стены… Она и осенью зацветала… Стоит алыча-то?

— Стоит, куда ей деваться!.. Не дури ты мне голову, Аждар. Отдай деньги!..

— И верба стоит?

— Стоит, чего ей сделается…

— Я под той вербой с Соной целовался…

Аждар умолк, потом вдруг засопел тяжко, словно кузнечные мехи… Из груди его вырвался хрип, и сквозь страшный этот хрип Сарвар разобрал:

— Скажи той вербе: умирает Аждар!

И вдруг заметил, что глаза у Аждара полны слез, что он плачет; слезы капают одна за другой, текут ему на пиджак… Сарвару стало жаль Аждара, захотелось утешить, сказать что-то доброе, хорошее, но он не сумел ничего такого сказать; схватил стоявшую перед ним стопку и опрокинул в рот.

— Сегодня какое число? — спросил Аждар.

— Тринадцатое.

— Тринадцатое… Счастливый у меня сегодня день.

— Пойдем, — сказал Сарвар. — Закрывают уже.

Они поднялись после того, как погасили огонь. Стало холодно, лужи прихватило морозцем, улица, освещенная луной, была светлая и совсем пустая.

— Уезжай сегодня.

— Это еще почему?

Аждар повернул к бульвару и долго шел вдоль берега, не отрывая глаз от моря, потом сказал:

— Не выйдет из тебя торгаша.

— Я и не собираюсь торгашом быть!

— Чего ж тогда приехал?

— Я ж говорил. Погулять. В Ленинград съездить!

— Погулять… Я тоже приехал погулять. До сих пор гуляю.

— Сравнил! Я ж казенных денег не крал!

И тут из Аждаровой груди вырвалась такая жуть, такой ужас… Он скрючился и всем телом навалился на железные перила. Он кашлял, хрипел, задыхался, а Сарвар стоял рядом и ругал себя за то, что сказал. Аждар с трудом разогнулся. Говорить он был не в состоянии. Стояли, смотрели на море… Ночь была лунная, луна остановилась как раз посреди неба, и в ее ярком свете холодным огнем горело море.

— Обиделся? — огорченно спросил Сарвар.

— Нет, — ответил Аждар, — я не обиделся. — И опять начал кашлять. — Это все те деньги душат, — с хрипом выдавил он из себя. — Три тысячи проклятые. Здесь стоят, в глотке! Душат меня, жизнь мою отнимают. Думаешь, я не хотел вернуть? И деньги в руках бывали. Сначала не решался, совестно вроде как-то, а когда решился — поздно уже. Последние пять лет и не бывает у меня таких денег. Запросто мог бы иметь. Не хочу. Нету желания, сердце не принимает. А сердце — это такая штука…

Потом уже разговор пошел спокойный!

— А чего ты с этими деньгами удрал?

— Я с ними не удирал.

— А как? Украли у тебя их?

— Никто не крал.

— А чего ж тогда?

— Да это все Али-оглу… Он ведь в лавке торгует, недостача у него вышла, три тысячи. А я дочку его любил, Сону, очень я ее любил и сейчас люблю, чуть не каждую ночь снится… Прибежала ко мне вся в слезах — отца забрали! Ну и не выдержал я, какие были на руках деньги, отдал ей… Потом вижу — дохлое дело-то. Я не боялся, что заберут. А почему удрал? Потому что думал: останусь — все откроется. Ну, а дальше… Потом узнал, что подлец этот замуж ее отдает. Оборвалось у меня все внутри. Если б попал тогда в деревню, прикончил бы его. Я ведь приехал, только в деревню не пошел, потому что обида была большая в сердце. А сердце — это такая штука…

Аждар умолк. У Сарвара перед глазами стояла деревня… Дом Али-оглу, лавка, где он торгует, и толстые краснощекие сорванцы — детишки его старшей дочери Соны.

— Пойдем, — сказал он Аждару. Потому что слов больше не было.

— Куда пойдем?

— Куда хочешь.

— Тогда — к вокзалу.

Они долго шагали по хрустящему, прихваченному морозцем снегу, потом Аждар сел на скамейку.

— Времени сколько?

— Полпервого.

— Значит, мало осталось?

— До чего?

— До отхода поезда.

— А чего ты меня все гонишь?.. Деньги растратил, поэтому?

— Нет. Просто вижу, застрять ты здесь можешь… И запутаешься.

— Теймур же не запутался!

— Теймур никогда не запутается.

— А я почему?

— Потому что ты не сволочь!..

На том разговор закончился. Они снова долго молчали. Сарвар вдруг взглянул на часы.

— Пойдем! — сказал он.

— Поедешь? Честно?

— А когда я тебя обманывал?

Аждар поднялся со скамьи.

— Деньги твои у проводника. Седьмой вагон — Теймур тебе говорил. Пятьсот рублей, как доедете, сразу и отдаст. К вокзалу — по этой улице, прямо, никуда не сворачивай. Иди… А я… туда не пойду. Я тут… — И, немного помолчав, добавил: — Знаешь… один раз оступился… и вот теперь, все уж так…

Десяток была целая стопка, завернутая в вырванный из тетради листок, и на этом листке посередке надпись карандашом, бледные, мелкие буквы:

Не хочу, чтоб ты торгашом становился,

А то будешь таким же, как я.

Ты потом придешь к моей могиле,

Будешь ты благодарить меня.

Сарвар забрал у проводника деньги, сунул в карман, тут же, при нем, прочитал записку, сложил листок и тоже убрал в карман.

…И то, что слова эти