Летописец. Книга перемен. День ангела (сборник) - Дмитрий Вересов

– Светка, выброси, – велел Франик, – вонища от них. Я тебе еще принесу. Целую клумбу.

– Ах, вот где ты их берешь! – озорничала Светочка, закладывая в нотный сборник очередную розовенькую гвоздичку для засушивания. – На клумбе, значит.

– Ты где-нибудь видела, чтобы здесь у нас, на берегах Невы, гвоздики росли? – возмущался Франик. – К тому же зима на носу. Я их честно покупаю у южных людей.

Франик бессовестно лгал. Он честно покупал цветы только тогда, когда украсть их не было никакой возможности, и кража цветов стала для него страстным увлечением, как для некоторых охота или покер. Азартное это было дело – мелкое воровство. Три – пять цветков – не в убыток заросшему дремучей щетиной торговцу, а сколько азарта! Сколько азарта! Как будто ты снова выходишь на ковер и делаешь то, чего от тебя никто не ожидает. Вот только публика не рукоплещет, но и ни к чему это, чтобы такое сокровенное и, надо признаться, порочное занятие, как воровство гвоздик, стало достоянием публики. Франик наедине с собой упивался собственной ловкостью, тешил свое тщеславие и не задумывался над тем, что занятие это в некотором роде неприлично и похоже на занятие любовью с самим собой. Впрочем, он и не испытывал настоящего удовлетворения до тех пор, пока Светочка не выражала ему своего восхищения очередным букетиком.

– Не выброшу, – упрямо мотала головой Светочка, сверкая солнечной челкой, – они и увядшие красивы, и сухие хорошо пахнут. И цветов мне никто никогда не дарил, даже… Даже… – И Светочка отводила глаза.

– Даже кто? – насторожился Франик.

– Даже на сцену никто не приносил, – быстро отвечала Светочка, поводя глазами в сложном ритме рисунка на обоях.

– Светка, – вдруг взволнованно, хриплым медным колокольчиком, продребезжал Франик, – ты, знаешь… или наклонись, или давай на диван сядем… Мне позарез надо тебя поцеловать, а никак не дотянуться…

– Франц…

Светочка то ли от удивления, то ли отвечая на просьбу Франика, опустилась на диван. Франик нырнул лицом в солнечные прядки, обхватив ладонями ее голову, прижался к горячей щеке и зашептал, сминая и растягивая упругую кожу:

– Так ведь к тому все и шло, а, Светка? Я сейчас буду целовать тебя до тех пор, пока… Пока не умру, наверное. А потом – с того света – буду допрашивать, и ты мне все расскажешь, что скрываешь и о чем врешь… Совершенно бездарно врешь…

– Франц… Франик, – попискивала Светочка, пытаясь одновременно и увернуться от его губ, и не упустить поцелуя, – Франик, тетя Аврора…

– Тетя Аврора и дядя Миша вот уже полтора месяца ходят на цыпочках и с замиранием сердца следят за развитием нашего романа. И боятся спугнуть его, наш роман, как редкую бабочку, боятся надеяться, что из наших с тобой переглядок и случайных прикосновений выйдет что-нибудь путное. Они боятся надеяться, что меня, обормота, полюбит такое сокровище, с неба упавшее… Или снизошедшее. Они бы свечку поставили, если бы в Бога верили.

– С неба упавшее? Ах ты!.. – Светочка, возможно, и вправду хотела оттолкнуть Франика, но оказалось поздно, она почувствовала, что парализована, что надежно опутана прочной паутиной, сотканной движениями его рук. Кроме того, она, оказывается, задыхалась и дышала часто и жарко, дышала его кожей и волосами, ловила его яблочный выдох.

– С неба. А теперь давай, выкладывай, неземное создание. Исповедуйся давай. Что ты там ночами всхлипываешь? Переживаешь собственную измену какому-нибудь там… не знаю… Шварценеггеру? Светка! Он того, точно говорю, не стоит. Я – лучше.

– Лучше. Ты – лучше. При чем тут вообще этот ?.. Все дело… Ладно. Все дело в Анечке. Понимаешь, в Анечке. Я ее столько не видела, а это – страшно. Мама, конечно, заботится о ней, но я-то… Я-то, такая свинья, уехала и предала ее, учиться, видите ли, поехала, как будто в Новосибирске нельзя было учиться. А ей скоро два годика. В Анечке все дело.

– В… Анечка – это?.. Светка?

– Анечка – дочка. А я – свинья, а не мать.

– Ты не свинья, ты, Светка, дурища. Почему ты молчала-то столько?

– Ну, потому что ты прав, я – дура. Я боялась, что ты тогда… Что я тебя тогда не заинтересую или заинтересую, но только в определенном плане… Горизонтальном. Ненадолго и не всерьез.

– Правильно ли я понимаю, счастье мое, что ты мне делаешь предложение руки и сердца?

– Ага, – несчастным голосом пропищала Светочка.

– Принимается, так и быть. И Анечка принимается, если только…

– Если что? – испуганно посмотрела Светочка.

– Светка, извини, но она ведь не?.. Не от Святого Духа, я хочу сказать. Мне-то, собственно, безразлично, от Духа, там, или еще от кого. Но… С той стороны… м-мм… претензий не будет?

– Той стороны не существует, Франц. Та сторона погибла в Афгане, подорвалась на мине. Та сторона сбежала от меня в армию, убоявшись отцовства, хотя никто и не призывал отца новорожденной, мужа кормящей матери. Нас моя мама поженила еще в конце десятого класса, когда узнала, что я беременна. Ну, и его родители тоже считали, что так правильно. Мы поженились, и никто, кроме родителей, об этом не знал. Анечка родилась через полгода после свадьбы, и он, по-моему, ее испугался и меня к ней ревновал, а я не понимала, как это можно… И тоже обижалась. Анечка плакала по ночам, у меня молоко пропадало, я обижалась, он ревновал и… сбежал, как дурак, и подорвался. Он не предполагал, что его в Афганистан пошлют. Я до сих пор думаю, что произошла жестокая ошибка… Такого никто не заслуживает. Ну, а потом мама настояла, чтобы я поехала учиться в Ленинград, потому что она сама здесь училась.

– Светка, ты не поверишь, как моя мама будет рада Анечке, – с еле заметной грустью сказал Франик. Историю своей загадочной «болезни» он помнил чуть ли не наизусть и прекрасно понимал, каким ударом стало для Авроры известие о том, что он не сможет оплодотворить женщину.

Франик и Светочка поженились сразу после Нового года, на скромном торжестве присутствовала и крошка Анечка, привезенная из Новосибирска бабушкой Наташей. Бабушка Наташа, неуклюжая, как корова, возбужденно толкала в бок Аврору Францевну и вопила:

– Аврорка, я ли не говорила, что когда дело начинается со слез и драки, то заканчивается свадьбой! Нет, ты помнишь?! Какие шекспировские страсти кипели тогда в Юрмале?

– Графинчик, ты преувеличиваешь. Ничего такого не было, кроме проявления невоспитанности со стороны Франца. И за это он в свое время получил.

– Ой, да ты не знаешь! Светик была увлечена твоим Маугли с тех самых пор, как вышел фильм. И вот – нате вам, он живой, во плоти и гадости говорит. Что за прелесть! Ну кто бы по уши не влюбился?! Да ни одна бы дура девка не устояла!

– Тетя Наташа, – подкрался сзади Франик в темно-сером жениховском костюме и при галстуке, – я больше гадостей не говорю. Получается, что и любить меня не за что?

– Как так не за что? По-моему, ты свинтус из свинтусов. Из тех свинтусов, на которых дуры девки западают. А свинтусы эти, нежные и любящие, весьма себе на уме. Права я?

– Ммм… – ответил Франик, весело сверкая чуть хмельным глазом. Светочкина мама ему нравилась чрезвычайно. Понимающая она была женщина, несмотря на всю свою неуклюжесть и бестактность.

– Вот именно, – вздохнула Наталия и добавила серьезно: – Франц, я уверена, что Аврорка с Анечки будет пушинки сдувать, но ты-то, молодой балбес, не оттолкнешь ли ее, не обидишь ли? Я тогда Анечку лучше обратно с собой в Новосибирск заберу.

– Она моя дочь, – звонко и отчетливо произнес Франик.

Олег проклинал себя за то, что, отправившись громить лавку, не собрал документы и самое необходимое из вещей и не погрузил в джип. Тогда не было бы причины возвращаться домой. Тогда сразу после погрома, утопив ядовитую дрянь, можно было бы катить на все четыре стороны, и ищи его свищи. Но он не сообразил, а потому попался. К тому же он был уверен, что время до утра у него всяко имеется.

Он добрался до дому с единственным желанием сменить ботинки, в которых хлюпала холодная жижа. Ключ почему-то сначала не лез в замочную скважину, потом влез и не захотел поворачиваться, а когда повернулся два раза, как и положено, Олег с трудом его вытащил. Здесь бы ему и насторожиться и дать деру, пока не поздно, но он, чувствуя знакомый и до сей поры бывший безопасным запах дома, распахнул дверь и, еще толком не войдя, принялся стаскивать и стряхивать с ног промокшие ботинки, рвать «молнию» куртки, распутывать длинный шарф.

Потом его сзади рванули за этот самый скрутившийся корабельным канатом шарф, и на голову обрушилась вся вселенная со всеми ее громадными каменными и огненными шарами, со всеми ее пульсарами и больно сверкающими хвостатыми странницами, и колючая межзвездная пыль запорошила глаза, и черная дыра разверзлась и поглотила, и сверхплотная темень сдавила так, что каждый вдох становился казнью и бил в затылок барабанной колотушкой.

Потом тьму разорвало ослепительно яркое радужное пятно, и она поплыла в стороны, к глазной периферии. Олегу удалось разлепить веки, но он тут же пожалел об этом, потому что прямо в глаза ему светила всеми своими пятью стосвечовыми лампочками его собственная люстра. Он снова зажмурился, но, чтобы отвернуться, нужны были силы, а он не мог даже приподнять голову, хотя и очень этого хотел, потому что в затылок больно упиралось ребро высокой спинки стула, к которому он, как оказалось, был примотан широким скотчем.