Воин Доброй Удачи - Р. Скотт Бэккер

Но порой, если сосредоточиться, перед Оком колыхалась книга жизни, и преступления становились очевидны, как образы плотских утех, мелькающие перед глазами у изголодавшегося по любви.

И гораздо реже являлись в подробностях картины их грядущего проклятия.

В глазах колумнария нарастала паника и ярость. Мимара сжала его запястье.

– Галиан… – выдохнула она. – Еще не поздно. Ты можешь спастись от… от…

Что-то в ее тоне или словах подействовало на него – возможно, их исступленная искренность.

– От преисподней? – расхохотался он. – Там и так слишком много народу.

Муки ада. Он будет сжиматься, съеживаться по ту сторону света. Его будут ломать, и ободранные бесчисленные лепестки его души облетят в сернистом пламени под вопли несчастных. Крики и боль смешаются, накладываясь друг на друга.

Она видела его будущее, промелькнувшее в его глазах, венцом светящееся вокруг головы. Его страдания извергнутся, как краска, которая пачкает и чернит произведения искусства. Душа будет перелетать от одного пирующего Сифрана к другому, нескончаемо расплескивая мучения, как молоко.

Она увидела истину Экскрусиаты, Ста Одиннадцати Преисподних, изображенных на стенах Жанриамы в Самне.

– Галиан. Галиан. Ты д-должен выслушать. Пожалуйста… Ты не представляешь, что тебя ожидает!

Он попытался прогнать страх усмешкой. Теперь он ее уже не держал, а скорее душил.

– Ведьма! – сплюнул он. – Ведьма!

И швырнул на сырую землю. Она вскрикнула. Раздвинул ей колени, прижал к земле, расстегивая штаны. Пряжка ремня врезалась в бедра. Сучки кололи плечи и ягодицы. Холодные листья липли к спине, как чешуйки рептилий. Он тяжело дышал, взгляд его затуманился. От него пахло дерьмом и гнилыми зубами.

Мир закружился, взревел от его свершившегося проклятия.

Она вскрикнула, прошептала ему в ухо:

– Я прощаю тебя…

Освободила его от этого последнего греха.

Чудовище притаилось, выжидая, пока они пробьются к передней зале, попав в тупик, где уже не сбежать и не зайти с боков. Но ловушка не сработала. Не стой они плечом к плечу, объединив свои силы, они бы уже были мертвы.

Ваттит явно не мог на слух оценить расстояние между ними…

Пламя бурлило и металось вокруг них, ослепляя, уничтожая паутинку заклинаний, которые они выкрикивали. Огонь преисподней опалял камни, и они текли и взрывались от жара.

А потом чудище само обрушилось на них, словно крокодил – на пташек. В дикой злобе он рвал и метал, пока чародей-гностик и маг Куйя пели заклятия, медленно собирая защитные чары.

Скалы гудели и трескались, а волшебное бормотание не прекращалось.

Все ревело и пылало. Чешуя блестела, вспыхивая алым, как кровь младенца. Когти величиной с телегу царапали камень. Огромная голова врезалась в стены, ломая рога толщиной с молодое деревце.

Трескалось и разбивалось вдребезги магическое стекло, камни дождем сыпались вниз. Обломки плавились и застывали, как кровь.

– Он живет благодаря слуху, – выкрикнул старый колдун между раскатами.

Сверкая глазами, Ниль’гиккас кивнул с мгновенным пониманием.

Чудовище выросло над ними. Извергло очередной обжигающий поток. Все стало аморфным и ослепительным. Чары, потрескивая, пылали…

Но правитель Нелюдей бросился в атаку, с воем выкрикивая заклинания на древних языках. Акхеймион едва мог разглядеть свет его чар – лишь тонкие голубые параболы, изогнувшиеся в высоте…

Исчадие ада приподнялось, пустило пламя по обгоревшим грудам справа. Огонь с шипением пронесся по земле, а сам Ваттит, мертвый Отец Драконов, завертелся на месте. Из его глазницы валил дым.

– В голову! – закричал Акхеймион. – Целься в голову!

Они напали на чудище, Человек и Нелюдь, как встарь. Пронизали воздух сетью разящих, ослепляющих лучей. И дракон взвыл, завизжал, как свинья, которую бросили в кипящее масло.

Они кинулись за ним в погоню. Ваттит яростно бил крыльями по земле, взметая тучи пепла и пыли. Но они не упускали его из виду.

Геометрия накала. Геометрия разгрома.

Как мотылек в банке, Ваттит бился о пещерный свод, стараясь обрушить на них камни. Слепой и глухой, он плевался огнем во все стороны…

Чародей-гностик завис над одной из двух оставшихся колонн, обстреливая светом, который раскалывал и сотрясал. Маг куйя парил над чудищем, бормоча сжигающие заклинания. Они обрушивали удары один за другим, пока не раскалились докрасна железные кости, пока голова Ваттита не превратилась в горящее месиво, обугленную культю с зубами.

Чудовище рухнуло, и Акхеймион, ликуя, слетел вниз, уверенный, что они одолели его. Но оно, грохнувшись набок, замолотило в воздухе лапами. Потом подняло обгоревшую морду, с жалким ворчанием принюхалось. И безошибочно направилось к выходу.

Бросившись, как змея, он пробился сквозь заслон их чар, вырвался наружу в бледно мерцающие полости.

Они кинулись к пролому и очутились будто в жерле опрокинутой башни. Но дракон оказался гораздо быстрее: с далекого неба до них донесся его пронзительный вой. Они начали взбираться, кашляя и задыхаясь, и выбрались в кольцо Турели. Щурясь, выбрались на полуденный свет. У старого колдуна сердце выпрыгивало из груди, когда он наконец добрался доверху.

Ваттит метался на свету, раскидывая деревья и тучи грязи. Он отскакивал от стен Библиотеки и падал в заросли. Трещали стволы и ветви. В ореоле пыли задрожали и скрылись кроны деревьев. Чудовище, плюясь огнем, издавало оглушительные вопли, которые гвоздями впивались в уши.

А потом, внезапно поднявшись в воздух, ужасный дракон полетел, переливаясь белым, черным и золотым, порванные крылья колотили по верхушкам деревьев, словно по колосьям пшеницы. Сверкая чешуей, Отец Драконов полетел в небо, кружась и дымя, как птица, охваченная огнем. Пораженные, Нелюдь и человек провожали его взглядами, пока он не превратился в мошку на горизонте и не пропал среди медленно плывущих облаков.

Клирик взобрался на вершину разрушенной внутренней стены, следя за драконом. Огненные шлейфы неслись вслед за ним, бросая оранжевые отсветы на лицо Нелюдя. Его кольчуга сияла на солнце, и впервые старый колдун заметил тонкие линии филиграни на ее бесчисленных кольцах.

Цапли. Цапли и львы.

– Победа! – выкрикнул Акхеймион с облегчением и восторгом. – Победа, достойная Саг!

И запнулся во внезапном озарении. Чего стоит слава, если никто ее не помнит?

И что такое жизнь, не осененная славой?

Нелюдь молча обернулся к нему.

– Ты не запомнишь, так ведь?

– Тень, – ответил Нелюдь, опять переведя взгляд в небо. – Я запомню тень, которую он отбрасывал.

Он посмотрел на старого колдуна.

– Тень от него, лежащую на последующей скорби.

На последующей скорби.

Старый колдун встретился глазами с Правителем Нелюдей, выдержал сотню мгновений. Наконец он медленно кивнул и поскреб подбородок под остатками опаленной бороды.

– Да, – сказал он. – Сесватха тоже любил тебя.

Галиан, сопя и кряхтя, сделал свое грязное дело, железной тенью нависая над ней, а потом рухнул на траву.

Она резко села, увидев, как он выгнулся дугой на лесном ковре, брыкаясь ногами и тщетно пытаясь дотянуться до спины. Колл стоял над ним, сутулый и истощенный, сжимая и разжимая кулаки. Галиан перекатился на живот, поперхнувшись и вскрикнув. Из-под левой лопатки торчала рукоять кинжала, и черно-алый кровавый цветок расцветал на кольцах его кольчуги.

Все на мгновение оцепенели. Потом Ксонгис бросился к Галиану на помощь, а Поквас, выхватив из ножен кривую саблю, рассек ею воздух и занял боевую позицию.

– Проклятый Ущерб! – выкрикнул он. – Я давно знал, что нужно перерезать тебе горло!

Сжимая в руках голову лорда Косотера, Сарл сидел на его безжизненном теле, раскачиваясь из стороны в сторону и безумно хихикая. Позади него, там, где находилась Священная Библиотека, сквозь листву замелькали сполохи света. Послышался рев и свист…

Поквас с яростью обрушился на того, кто назывался Коллом. Его сабля, мелькая, как струи серебристой туши, оставляла в воздухе мгновенные наброски. Колл играючи проскальзывал меж них, уклонялся, отскакивал…

Но тут зеумский меченосец внезапно остановился, глаза его с недоверием расширились.

Колл бросился вправо, прокатился по земле, как краб, туда, где на трупе Капитана сидел Сарл. Сержант поспешил отползти назад.

Существо, звавшееся Коллом, перескочило за него, перекатилось к забытому мешку Капитана и вскочило на ноги, потрясая Белкой. Оно стояло, пригнувшись, переводя взгляд от Покваса к Ксонгису, который с натянутым луком занял позицию сбоку.

Неподалеку раздались взрывы. Титанический рев огласил небо.

А изможденный Ущерб принялся хохотать, и смех, вначале похожий на человеческий, перешел в волчий вой. Ксонгис пустил стрелу. Колл ударил Белкой, но промахнулся. Стрела с глухим стуком вонзилась ему в шею.

Колл упал назад, но как-то ему удалось перекатиться на ноги. Свободной рукой он схватил стрелу. Выдернул.