Наследие Дерини - Кэтрин Куртц

— А что он тебе сказал, после того как вы вдвоем вышли оттуда? Куда вы пошли? Куда пошел он?

— Я точно не помню его слов, просто он пытался меня утешить. Боюсь, я был не в том состоянии, чтобы оценить его заботу.

— И куда же вы пошли? — повторил Хьюберт.

— В… в часовню, — Катан рассеянно покачал головой. — По-моему, мы молились… Да, молились. А затем он… ушел. А мы с Фульком вернулись к королю.

— Ты видел, как он уходил? Он взял лошадь?

— Я ничего не видел, — прошептал Катан, и это тоже было правдой. — Я только хотел вернуться к Райсему, я хотел… поухаживать за ним, послужить ему в последний раз. Но они… они отрезали ему руку.

Картина эта внезапно вновь всплыла в его памяти, слишком яркая и неудержимая, возможно, еще более усиленная наркотиками, которых было полно в его крови. Он ощутил, как ужас подступает к самому горлу, закрыл лицо скованными руками и разрыдался. Уголком сознания, сохранившим способность мыслить логично и последовательно, он понадеялся, что этот взрыв чувств произведет на его мучителей достаточное впечатление, чтобы они наконец отпустили его.

Даже размытая наркотиком, логика его оказалась вполне действенной. Заключив, что он больше ничего не сможет им поведать, советники велели страже отвести пленника обратно в камеру.

На сей раз он, наконец, заснул от истощения. Но во сне вновь и вновь продолжал переживать те ужасные минуты.

На следующий день он не видел никого, кроме своих тюремщиков Custodes. Большую часть дня он продремал. В еду, которую принесли ему в полдень, были опять подмешаны какие-то снадобья, но он все равно съел все до крошки, поскольку понимал, что от голода ослабеет еще больше, а они все равно найдут способ одурманить его. Если же этим способом окажется мераша, то это уничтожит его окончательно. Единственное, что поддерживало надежду в душе Катана, была мысль о том, что завтра, в день похорон, им придется вывести его на свет божий, ибо им отнюдь не хотелось рисковать здоровьем Микаэлы, если та не увидит рядом брата.

Микаэла тоже проспала почти весь день, хотя сон ее был скорее сродни глубокому трансу. Архиепископ Хьюберт пригласил ее поприсутствовать на утреннем богослужении в королевской часовне, но она не пожелала отправляться туда без Оуэна, а мальчик явно был не готов к тому, чтобы вновь появиться на людях. В любом случае, одна мысль о то, чтобы получить причастие из рук Хьюберта, казалась ей отвратительной. Довольно и того, что через это ей придется пройти завтра.

Хвала Господу, хотя бы с Оуэном по пробуждении все было в порядке. Он был бодр и весел, и щебетал, как маленькая птичка, за завтраком, и, судя по всему, ничего не помнил из того, что произошло с ним прошлой ночью, по крайней мере, в этом заверила королеву Райсиль.

— Сейчас он во многом напоминает маленького Дерини, — сказала она Микаэле, когда принялась заплетать ей волосы после завтрака. Оуэн играл в оконной нише со своими рыцарями, изображавшими папу и дядю Катана, а также расставлял прочие фигурки, которые няня принесла ему накануне, доставая их из ивовой корзины и выстраивая, как на парад.

— Если он и дальше будет развиваться как Дерини, — продолжила Райсиль, — то доступ к магии получит лишь ко времени полового созревания… Но это совершенно естественно, ведь никому не нужно, чтобы ребенок владел слишком большой силой, пока еще не может толком её осознать и при необходимости скрыть. Ведь ему все же предстоит жить среди людей, которые, в большинстве своем, страшатся Дерини.

— Вот почему нам так нужны хорошие регенты, которые бы защищали его, пока он не повзрослеет, — прошептала Микаэла. — О, Райсиль, как ты думаешь, они сумеют сделать это? Успеют ли келдорские лорды прибыть вовремя?

— Если будет на то воля Божья, — прошептала Райсиль. — Видит Бог, они попытаются.

А келдорцы тем временем во весь опор неслись по равнине южнее Валорета, безжалостно загоняя лошадей, взятых из конюшни архиепископа. Они предпочли двинуться напрямик, вместо того, чтобы ехать вдоль берега реки Эйриан. Здесь дорога была тяжелее, зато они срезали изрядную часть пути, — и лишь так у них была возможность добраться до Ремута, прежде чем завершатся похороны короля. Сановники в столице не ожидают, что они объявятся так скоро, ибо рассчитывают на то, что у них есть еще несколько дней форы.

Они собирались на пару часов остановиться в Молинфорде, чтобы опять сменить лошадей. До этого трехдневный переход до Валорета они преодолели всего за двое суток, а там Кверон уже обо всем договорился с епископом Эйлином Мак-Грегором, многострадальным помощником архиепископа Валоретского.

Эйлин уже давно стал одной из ключевых фигур их замыслов. В свое время, еще совсем юным, этот клирик служил секретарем архиепископа Джеффрая, которому был предан всей душой. Всего год довелось Эйлину побыть при нем вторым епископом, когда после смерти Джеффрая понадобилось избрать его преемника, — и Эйлин не оказал поддержки тому человеку, который на этих выборах победил и стал новым архиепископом. Он не только поддержал кандидатуру Элистера Келлена против Хьюберта Мак-Инниса, но даже осмелился отказаться участвовать в голосовании, когда через несколько дней оно было назначено повторно.

За это Хьюберт не имел права сместить его с должности, — и Эйлин должным образом принес своему новому начальнику обет послушания, как это требовалось при вступлении в сан, — но Хьюберт вскоре ясно дал понять, что ни на какое повышение Эйлину рассчитывать не приходится, по крайней мере, при жизни самого Хьюберта. Не мог он также и надеяться на спасение, получив сан епископа без кафедры, ибо те пользовались слишком большой свободой. В Валорете, сделавшись винтиком в епископской машине Хьюберта, Эйлин оказался фактически пленником; он не мог причинить своему начальнику никакого вреда, ибо за ним пристально следили соглядатаи Хьюберта, — которые все чаще оказывались в рясах Custodes Fidei, ибо один из их основных монастырей находился неподалеку. Смирившись с судьбой, Эйлин продолжал честно исполнять свои обязанности, ибо был ответственным человеком и преданным сыном Церкви. И все же он таил в душе обиду на человека, который по злопамятству уничтожил его карьеру, а теперь использовал сан примаса и архиепископа, дабы добиться для себя еще большей мирской власти.

Его чувства не прошли незамеченными, хотя Эйлин и старался держать их при себе. Изгнанный епископ Дермот — а через него и все союзники Джорема и епископа-Дерини Ниеллана — обхаживал Эйлина несколько лет, добиваясь, чтобы тот присоединился к их планам.