Рафаэль - Александр Махов

Не меньшую напористость проявлял и её брат феррарский герцог Альфонсо д’Эсте, действовавший через своего кузена кардинала Ипполита д’Эсте, посла при Ватикане, считая для себя зазорным лично обращаться к художнику, такому же простолюдину, как и его дворцовая челядь. Находясь вдалеке от Рима, герцог не мог знать, какое положение занимал Рафаэль в обществе на самом деле. В течение шести лет длилась переписка относительно заказанной Рафаэлю сцены вакханалии. Сохранилось шестьдесят семь архивных документов на эту тему, включая четырнадцать писем самого Альфонсо д’Эсте, в которых настоятельные просьбы чередовались с угрозами обращения в суд, что немало забавляло Рафаэля и его друзей. Последнее такое письмо датировано 21 марта 1520 года, но оно пришло к адресату с опозданием.

Рафаэля занимали другие дела, связанные с проектом генерального плана Рима. Он решил расширить мастерскую. Его уже не устраивал дворец Каприни, и 24 марта 1520 года (sic!), то есть за тринадцать дней до смерти, он приобрел обширный участок земли на одной из центральных улиц Джулия, пробитой в своё время неутомимым Браманте среди античных руин и названной в честь папы Юлия II. Рафаэль успел даже составить в общих чертах проект нового дворца, выдержанный в лучших традициях античной архитектуры, куда он мечтал привести, не таясь, любимую женщину и обзавестись семьёй.

Однажды, когда он был в Фарнезине по поводу очередного заказа, гонец привёз предписание немедленно явиться во дворец к папе. Несмотря на непогоду — с гор дул промозглый ветер трамонтана, Рафаэль, не найдя поблизости ни одного извозчика, побежал по набережной Лунгара к Ватикану. Когда, запыхавшийся, он предстал перед папой, на нём лица не было. Перепуганный Лев X распорядился немедленно уложить художника в постель.

По всей видимости, работая на раскопках, Рафаэль подцепил римскую лихорадку, анамнез которой до сих пор до конца не изучен. Его то бросало в жар, то знобило. Приставленные к нему врачи, как и в случае с его отцом Джованни Санти, пустили ему кровь, чтобы сбить температуру. Более недели шла борьба за его жизнь. В момент просветления сознания Рафаэль успел продиктовать нотариусу поправки к завещанию, беспокоясь лишь об одном — как бы не обойти кого-нибудь из дорогих и близких ему людей своей щедростью. Он по нескольку раз просил нотариуса перечитать ему то или иное место в завещании и тут же терял сознание. Как-то очнувшись среди ночи, он знаком попросил закрыть штору, так как от яркого света почувствовал резь в глазах. Но окно и без того было плотно зашторено.

— Свет, свет… — это были последние слова внутреннего озарения, произнесённые слабеющим голосом, прежде чем сердце перестало биться.

В дни Великого поста, накануне Пасхи, ночью 6 апреля 1520 года римляне неожиданно были разбужены раскатами грома и зловещими вспышками молний. Над Вечным городом разразилась сильная гроза. Толпы верующих, наблюдавших за традиционной процессией вокруг Колизея с орудиями страстей Христовых, были вынуждены искать укрытие под развалинами гигантского амфитеатра. Разбушевавшаяся стихия сметала, рушила всё без разбору. Под её напором содрогались дома, разбивались стёкла, с крыш слетала черепица. Из-за шквалистого ветра и ливня Тибр вышел из берегов, затопив близлежащие улицы и площади, а в Апостольском дворце дала трещину наружная стена, чуть было не вызвав обвал верхних этажей. Перепуганный папа Лев X был вынужден среди ночи спешно покинуть опочивальню и перебраться в безопасное место.

В ту ночь никто не смог сомкнуть глаз. Насытившись буйством, стихия угомонилась только под утро. Невыспавшиеся римляне с трудом приходили в себя. Когда они разгребали завалы и убирали поваленные ураганом деревья, вдруг разом во всех церквях зазвонили колокола. Их протяжный тревожный гул оповестил Urbi et orbi — город и мир о невосполнимой утрате. Ночью скончался всеобщий любимец Рафаэль. Эта весть потрясла всю Италию.

На следующее утро толпы людей устремились к дому, где жил художник. Над изголовьем покойного возвышалось незавершённое «Преображение», ставшее его лебединой песней, обращённой теперь к людям, пришедшим с ним проститься: «Я люблю вас, христиане, и преклоняюсь перед вашей скорбью».

В день похорон по пути следования катафалка и траурной процессии улицы и площади были наводнены римлянами, которые вдруг принялись рукоплескать усопшему гению, выражая ему свою любовь и признательность. Возможно, многие из собравшихся никогда не видели его творений, но были наслышаны о нём как о сладкоголосом Орфее, обогатившем грешный мир дивным искусством.

Рукоплещущая на похоронах толпа — это что-то противоестественное на первый взгляд в день траура, но таковы темпераментные итальянцы, бурно выражающие свои чувства и в горе, и в радости. Пример оказался заразительным, и странный обычай стал прививаться и у нас. В дни прощания с Рафаэлем друзья утешали себя мыслью, что смерть похитила его столь рано, потому что гению не пристало так долго с болью наблюдать несовершенство мира и несправедливость на грешной земле, и вспоминали девиз Леонардо: «Лучше смерть, чем усталость» (Meglio la morte che la stanchezza).

Для всех, кто оплакивал художника, некоторым утешением могла служить известная мудрость древних: жизнь коротка, искусство вечно. И они не ошиблись: творения Рафаэля оказались бессмертны. Опечаленный Ариосто откликнулся на кончину гения эпитафией на латыни, опубликованной позднее в одном из его поэтических сборников. В нём было сказано, что Урбино, Рим и весь белый свет осиротели, потеряв гения, чьи творения были способны на чудеса, разве что лишены дара речи. Поэт посетовал на несправедливую судьбу, столь безжалостно прибирающую достойных, оставляя серую никчёмность коптить небо. Приведём из его эпитафии первое четверостишие:

Остановись, прохожий, на мгновеньеСмиренно со склонённой головой.Здесь тот, кто ради нашего спасеньяМир одарял добром и красотой.67

Когда Микеланджело узнал о смерти его главного соперника, он заявил, что не считает кончину Рафаэля преждевременной, ибо он оставил мир, когда счёл нужным.

Согласно воле покойного местом его последнего упокоения стал римский Пантеон, сооружённый в годы правления императора Августа, а ныне превращённый в обычный христианский храм. Он поражает своим грандиозным величием, и трудно найти более достойное место в Риме для увековечения памяти гениального творца. Друг Бембо сочинил эпитафию, помещённую над саркофагом с вечно горящей лампадой: