Сибирская любовь - Екатерина Мурашова

– Да уж! Подумал! – прошипела Софи.

– Я тот же час решилась. И дня после того разговора не прошло, как я собрала вещи, взяла все деньги, что были, и нянька Лешенькина мне еще пять рублей дала, и мсье Рассен пятнадцать…

– Эжен знал?!

– Конечно, знал, и очень утешал меня, когда я потом хотела руки на себя наложить. Большой души человек был. Он меня и уговорил в деревню ехать. «Что тебе общественный суд? – так он мне говорил. – Ты уж умственно поднялась над своей средой и этого изменить нельзя. Но в первую очередь ты – мать. Об этом каждая твоя клетка вопиет ежечасно. Забирай ребенка и езжай домой. Пусть твой мальчик немного подрастет, окрепнет. Потом ты наново будешь решать свою и его судьбу. Может быть, обучишься какой-нибудь специальности…»

Вера достаточно точно, вплоть до грассирующего акцента, передала речь Эжена. Софи опять заплакала навзрыд, не вытирая слез.

– Прибежала я в приют, кричу: отдайте моего Сашеньку! А там мне няньки и говорят: поздно ты, девушка, спохватилась. Сашенька твой еще до Покрова помер. Аккурат недельку и не дожил… Не помню, как и вышла оттуда… Когда я за вещами-то к вечеру не вернулась, мсье Рассен тайком слуг разослал меня искать и сам пошел. Меня кухарка в каком-то сквере отыскала, домой привела… Я потом место на фабрике искала, еще где-то… Хрен редьки не слаще. Тем более, что Павел Петрович слово сдержал и более никогда меня не тревожил, вроде даже и видеть перестал… Черт меня попутал тогда, должно быть, от горя ума лишилась. Осталась я у вас, потому что хотелось мне ему отомстить…

– Кому? Папе? – с любопытством, сквозь слезы, спросила Софи. – Удалось тебе? А что ты хотела?

– Да я и сама не знала. Так, сладко думать было… Ничего конкретного. Может, гадала, подвернется какой случай… Потом сами знаете что… Застрелился он. Я как бы и обиделась даже. Вот, сбежал от меня…

– О! Это я хорошо понимаю! Я тогда тоже на папу обиделась, что сбежал!

– Ну вот… А как я про ваши-то дела с этим, Дубравиным, узнала, так сразу и подумала… – Вера замолчала, прикрыла глаза.

– Что ж ты подумала? – поторопила Софи, потом спохватилась. – А не хочешь, не говори вовсе. Лежи, отдыхай. После доскажешь, когда поправишься…

– После может и не быть, – усмехнулась Вера, снова открывая глаза, не то мутные от вновь поднимающегося жара, не то подернутые мукой воспоминаний. – А перед Господом-то ничего не утаишь… Я тогда решила вам, Софья Павловна, отомстить…

– Мне? – растерялась Софи. – За что ж?

– А ни за что, так просто. Как Павел Петрович со мной. Поиграл и бросил. Мне тоже поиграть захотелось. А уж вы-то на него более всех из детей похожи, да и любил он вас наособицу от других. Сам мне не раз говорил… Вот я и решила найти для вас этого Дубравина… Я уж не сомневалась тогда, что добром все это не обернется, знаю таких… поматросит и бросит… И будете вы в том же положении, что и я. Отольются кошке мышкины слезы…

– Но Вера, как же так?… Ведь с тобой-то папа нехорошо обошелся, не я…

– Ну… умер он… будто другие с одного человека на другого злобу свою не переносят… бывает, собаку пнут, слугу, мебель даже… Но это все от дьявола, конечно, я потому и говорю теперь…

– Ну что ж, – Софи тяжело вздохнула. – Сказала, и ладно. Что было, то прошло. Сержа уж нет, обесчестить он меня не успел, хоть я ему и предлагала…

– Опалинского расспросите… И… вы, Софья Павловна, идите теперь…

– Куда ж я пойду? – удивилась Софи. – Я тут буду сидеть, с тобой. Коли ты устала, так спи, а я вот книжку почитаю. Или попить тебе сперва дать?

– Так вы что ж, не поняли меня? – глаза Веры стали почти круглыми, она приподнялась на подушках, опираясь локтями. – Я вас хотела со свету сжить…

– Ну, уж и сжить… – усмехнулась Софи. – Не нож же вострый точила! Да и не вышло из этого ничего. Чего теперь-то? Или ты думала, я сейчас на тебя с кулаками наброшусь? Или я сама пакостей никому не делала? Да ты ложись, ложись…

– Удивили вы меня… Да… – Вера с помощью Софи легла, помолчала, тяжело, со свистом вдыхая и выдыхая воздух.

– Да то все дела давно минувших дней, – с наигранной бодростью сказала Софи, с некоторым трудом возвращаясь к поставленной прежде задаче. – Нынче, как я понимаю, у тебя горячка совсем по другому вопросу. Что ж у тебя с Матвеем Александровичем?.. Только не говори, что ничего, я ж все-таки не совсем слепая.

– У меня… я ребенка от него ношу…

– Как, опять?! – не удержалась Софи.

Вера сначала скривилась, а после – обметанные губы расплылись в улыбке. Временами непосредственность Софи явно выдавала в ней недавнего ребенка. Ясно было, что обе беременности Веры слились для нее в одну на том только основании, что она узнала про них почти одновременно.

– А что ж он? – поправилась Софи.

– А он испугался и в тайгу убежал, – усмехнулась Вера. – Вроде папеньки вашего. Сладкое вместе, а горькое – врозь.

– Нет, Вера! – Софи решительно накрутила на палец локон. – Тут что-то не так. Матвей Александрович что угодно, но только не трус и не подлец. И ответственности никакой не боится. Он – сильный человек, это я точно видела. Он тебе денег предлагал? Что вообще говорил?

– Ничего не говорил, – Вера честно пыталась вспомнить. – Твердил только: это невозможно, невозможно!

– Здесь что-то есть, чего мы с тобой не знаем или не понимаем… Но я это узнаю! И тебе расскажу! – Софи вздернула подбородок. – Он… как ты думаешь, он любил тебя?.. Ну, до того, как ты ему сказала…

– Никто так не любил… – тихо сказала Вера. – И я никого…

– Тогда я разберусь! Клянусь тебе, я во всем разберусь! А ты покудова подожди умирать.

– Это уж как Господь рассудит, – твердо сказала Вера, потом спросила едва слышным шепотом. – Доктор тут был. Как он сказал? Что дальше-то со мной будет?

– Посмотрим, – Софи с деланным равнодушием пожала плечами. Вера внимательно смотрела ей в лицо. – Что-нибудь да будет, потому что никогда не бывает так, чтоб ничего не было.

К ночи Вера впала в беспамятство, в котором и находилась до сих пор.

Машенька в темном простом платье сидела за роялем, кончик косы свисал ниже талии трогательной светлой спиралькой.

Николаша вежливо дождался конца пьесы, кашлянул. Машенька обернулась и сразу вскочила, запнувшись ногой о крутящийся табурет. Чтобы не упасть, оперлась одной рукой на клавиши. Рояль взвизгнул.

– Извините, Марья Ивановна, что нарушил ваши экзерсисы, но у меня к вам очень важное дело, не терпящее отлагательств. Петр Иваныч сказал мне, что вы здесь, и я осмелился, – выпалив все это, Николаша перевел дыхание.