Водители фрегатов - Николай Чуковский

Хозяин балагана скрылся за грязной холщовой занавеской, и на его место вышел огромный человек странной наружности. Голову его украшали пестрые птичьи перья. Вся одежда его состояла из одних только старых заплатанных матросских штанов. По голой груди, по плечам, по шее, по лицу вились синеватые причудливые линии, сплетаясь в сплошные узоры и опутывая все его тело диковинной сетью. Зрители разинули рты.

— Пойдемте отсюда, профессор, — сказал хорошо одетый молодой человек, стоявший в первом ряду, обращаясь к пожилому джентльмену почтенного вида. — Мы попали в самый скучный балаган на всей ярмарке. Какое наглое надувательство! Ведь этот людоед безусловно белый. Ручаюсь, что он не говорит ни на каком языке, кроме английского.

Но джентльмен, которого молодой человек назвал профессором, с жадным любопытством рассматривал стоявшего на подмостках человека.

— Нет, погодите, — сказал он, задыхаясь от волнения. — Вы видите эту татуировку? Непостижимо, немыслимо, но она в точности совпадает с той татуировкой, которой по свидетельству капитана Джемса Кука, украшают себя жители Новой Зеландии. Нет, это не подделка. Такой сложный рисунок подделать нельзя. Обратите внимание на то, что лоб у него тоже татуирован. Полинезийские народы разрешают татуировать лоб только своим вождям. Это, конечно, белый, но белый, который знает новозеландцев лучше, чем все европейские географы, вместе взятые. Мне необходимо поговорить с ним.

А между тем людоед топнул ногой и громко запел на незнакомом языке такую страшную песню, что публика, не понимавшая ни слова, испуганно притихла. Зловещий, сумрачный, дикий мотив невольно нагонял ужас. Еще бы! Ведь это была та самая песня, которую пели воины Сегюи, подступая к деревне Эмаи.

Долго пел людоед, но, когда он наконец смолк и ушел за холщовую занавеску, профессор влез на помост, таща с собой своего молодого спутника. Хозяин балагана сердито преградил им дорогу. Но профессор сунул ему в руку несколько серебряных монет, и хозяин мигом подобрел. Он раздвинул занавеску, пропустил гостей и задвинул ее снова за их спиной.

Они оказались в маленькой комнатке, наскоро сколоченной из досок. Почти половину этой комнаты занимал огромный, разобранный на части картонный крокодил. В углу факир, недавно глотавший пламя, ел колбасу и ругался с женой хозяина на чистейшем английском языке. Профессор сразу подошел к татуированному великану, смотревшему на него недоверчиво и с любопытством.

— Как вас зовут? — спросил профессор.

— Рутерфорд, — ответил великан.

Они разговорились. Рутерфорд мало-помалу оживился, недоверие его исчезло. Начав вспоминать, он не мог уже остановиться и рассказал профессору всю историю своего плена.

Профессор вынул записную книжку и карандаш. Он записывал фразу за фразой, стараясь не пропустить ни одного слова.

— На пути в Англию, — закончил Рутерфорд свой рассказ, — я заразился тропической лихорадкой. Восемь месяцев, не вставая, лежал я на койке. Капитан, видя, что я не могу работать, почти не кормил меня. Как я не умер, мне самому непонятно. Я вернулся на родину инвалидом. С трудом притащился я к домику, где жили мои сестры. Но, оказалось, они умерли, и домик принадлежит чужим людям. Мне нечего было есть, негде было спать, и я стал просить работы. Но я был еще болен, я не мог работать, и меня отовсюду гнали. Я ходил из дома в дом, из деревни в деревню, из города в город, но никто не хотел даже взглянуть на меня. Лучше быть новозеландским рабом, чем бедняком в Англии! Наконец меня схватили за бродяжничество и бросили в тюрьму, хотя я не сделал ничего плохого. И скажу вам по совести, сударь, в английской тюрьме мне было хуже, чем в новозеландской.

Рутерфорд поднял голову, и глаза его засверкали странным, болезненным блеском.

— Теперь я служу в этом балагане, пою дикарские песни, — продолжал он, — а в свободное время я хожу в порт, спрашиваю, не идет ли в Новую Зеландию какой-нибудь корабль и не нужен ли им опытный матрос. Ведь Эшу ждет меня.

Часть пятая. Капитан Дюмон Дюрвиль и его запоздалая находка

Через сорок лет

О Лаперузе еще не все позабыли

Неужели тайну исчезновения Лаперуза так и не разгадали? Неужели после д'Антркасто никто не пытался узнать, где и как погиб Лаперуз?

Франции долго было не до Лаперуза. Французская республика изнемогала в борьбе с контрреволюцией. Все государи Европы, боясь за свои троны, заключили между собой союз и напали на революционную Францию. Десять лет, почти не прекращаясь, тянулась война. Потом генерал Наполеон Бонапарт сверг республику и провозгласил себя французским императором. Мира это не принесло. После короткой передышки снова началась война и тянулась еще десять лет. Главным врагом Франции была Англия. Английский военный флот был гораздо сильнее французского, и французские суда боялись выходить в море. Франция не могла послать корабли на розыски Лаперуза.

Но это не значит, что о Лаперузе никто не помнил. Особенно часто вспоминал о таинственно исчезнувшем мореплавателе мальчик-сирота, по имени Дюмон Дюрвиль.

Дюмон Дюрвиль родился в 1790 году, через пять лет, после того, как фрегаты Лаперуза вышли из Бреста. Родители его умерли, когда он был совсем маленьким, и он воспитывался у дяди. Дядя хотел сделать своего племянника инженером, но маленький Дюмон Дюрвиль мечтал стать моряком.

Он больше всего любил книги с описаниями путешествий великих мореплавателей. Он с завистью читал об открытиях новых материков и неведомых островов.

«Если бы и мне удалось открыть какой-нибудь островок!»— мечтал Дюмон Дюрвиль.

Самым любимым его героем был капитан Лаперуз. Он вкладывал книгу о путешествиях Лаперуза в учебник истории и тайком читал ее на уроках в школе.

— Дюмон Дюрвиль! — вызывал учитель.

Дюмон Дюрвиль вскакивал, ничего не понимая. Выслушивая длинный выговор учителя, он думал о Лаперузе.

«Каким образом могли исчезнуть два огромных фрегата с несколькими сотнями людей? Ведь в наше время в Тихом океане почти не осталось неизвестных островов. Неужели ни один из спутников Лаперуза не добрался до какой-нибудь земли, чтобы рассказать о гибели остальных? Неужели ни один обломок не был выброшен на какой-нибудь берег? Если бы добросовестно искали, непременно что-нибудь нашли бы. А вдруг участники этого печального плавания до сих пор живут на каком-нибудь заброшенном островке?»

— Садитесь, Дюмон Дюрвиль, — говорил учитель. — Вы ничего не знаете. Я оставлю вас сегодня без обеда.

Дюмон Дюрвиль окончил школу семнадцати лет. Все лето он готовился к экзаменам в Парижский политехнический институт. После экзаменов он вернулся домой веселый, сияющий.