Курсанты Академии - Рэй Брэдбери

— Если Лейел найдет ответ на свой вопрос, будет ли от этого польза Второй Академии?

— Не знаю, Дит. Прорицателем был у нас Гэри.

Вроде бы люди уже стали человечеством, так что не похоже, что нам придется вновь начинать этот процесс.

— Ты думаешь, что не придется?

— Разве что мы найдем какую-нибудь необитаемую планету, заселим ее новорожденными, дадим возможность одичать, а потом вернемся через тысячу лет и начнем превращать их в людей.

— У меня есть идея получше. Давай возьмем десять тысяч планет, на которых люди живут, как звери, всегда голодные, всегда готовые пустить в ход зубы и кулаки, сорвем с них тонкий слой цивилизации и покажем им, какие они на самом деле. А потом, когда они наглядятся на себя, вернемся вновь, чтобы научить, а что это такое — быть человеком все время, а не изредка демонстрировать свою человечность.

— Хорошо. Давай попробуем.

— Я знала, что тебе приглянется моя идея. — Но сначала надо убедиться, что твой муж знает, с чего начинается этот процесс. А уж потом мы начнем претворять его идеи в жизнь.

Когда индексаторы закончили работу над вопросами Лейела, Дит привела его в Библиотеку. Только не в департамент Индекса, а в отдельный кабинет со стенами-видеоэкранами. Видеоэкраны создавали полную иллюзию, что он находится на горном пике, и нет ни стен, ни перил, которые не дадут ему свалиться вниз.

У Лейела кружилась голова, стоило ему оглядеться.

Лишь дверь напоминала о том, что он по-прежнему в Библиотеке. Он уже хотел попросить Дит отвести его в другой кабинет, но потом вспомнил интерьер департамента Индекса и подумал, что состояние неустойчивого равновесия, возможно, повышает работоспособность.

Поначалу он не нашел в индексе ничего необычного. Он вывел на терминал первую страницу своего вопросника, углубился в чтение. Терминал следил за его взглядом, поэтому, если он задерживался на слове, рядом со страницей тут же возникали новые ссылки.

Лейел переводил взгляд на них. Если ссылка его не заинтересовала, он переходил ко второй, но первая не пропадала, а лишь отступала назад, на случай, что он захочет к ней вернуться.

Если же ссылка вызывала интерес, она увеличивалась в размерах и, как только Лейел дочитывал очередную страницу вопросника, перемещалась на середину, занимая ее место. И тогда, если имелись ссылки на ссылку, они появлялись по бокам. Процесс этот продолжался и продолжался, уводя Лейела от основного документа, пока у Лейела не возникало желания вернуться к нему.

Собственно, именно так составлялся любой индекс.

И только углубляясь в свой вопросник, Лейел начал замечать что-то необычное. Обычно ссылки привязывались к ключевым словам, поэтому, если хотелось подумать, не вызывая новых ссылок, достаточно было остановить взгляд на ничего не значащих или вводных словах, к примеру: "Как известно…" У любого человека, которому приходилось пользоваться индексом, это вошло в привычку.

Но, когда Лейел задерживал взгляд на таких вот словах, ссылки продолжали появляться. И вместо того чтобы иметь прямое отношение к тексту, иногда они смешили или переворачивали написанное с ног на голову. К примеру, он остановился на своем рассуждении о том, что археологические поиски «примитивности» бесполезны для того, кто ищет истоки человечества, потому что все «примитивные» культуры есть результат упадка куда как более прогрессивного общества, покорившего межзвездное пространство. Он написал фразу: "Весь этот примитивизм полезен лишь тем, что показывает, кем мы можем стать, если проявим беспечность и не сохраним наших хрупких связей с цивилизацией". По привычке его взгляд остановился на пустой части предложения, словах "кем мы можем стать, если". Никто не стал бы индексировать эту часть фразы.

Однако в департаменте Индекса ее проиндексировали. Появилось несколько ссылок. И вместо того чтобы углубиться в раздумья, Лейел отвлекся, у него возникло желание посмотреть, какой абсурд могут предложить ему индексаторы.

Одна из ссылок представляла собой детский стишок, который он знал, но давно уже забыл:

Ты возьми ракету,Оторви ей хвост.Оторви и брось,Он упал и пропал.

Почему индексатор привел в качестве ссылки этот стишок? Лейелу вспомнилось, как он и дети слуг, взявшись за руки, ходили по кругу, пока не произносились последние слова. Тут они падали на землю и хохотали, как безумные. Такие игры находили забавными только маленькие дети.

Поскольку его взгляд задержался на стишке, он переместился на центр, закрывая собой основной документ, а вокруг появились новые ссылки. Среди них была научная статья об эволюции этого стишка с рассуждениями о том, что его могли сочинить во времена первых межзвездных полетов на планете-матери, с которой человек начал покорение Галактики. Там ракеты могли использоваться для преодоления силы тяжести.

Вот почему стишок попал в индекс его вопросника?

Потому что он имел отношение к планете, на которой зародилось человечество?

Нет, это слишком очевидно. Ему пришла на помощь еще одна статья об этом стишке. В ней опровергалась идея о первых межзвездных полетах, потому что в более ранних вариантах стишка слово «ракета» отсутствовало. Наиболее старая из известных версий звучала так:

Ты сорви скорей цветок,Оторви ты лепесток.Раз упал, два упал,И цветок пропал.

Очевидно, указывал комментатор, слова эти ничего не значили. Поэтому в последующих вариантах дети старались заменить их другими словами, которые имели для них какой-то смысл.

И тут Лейел подумал, что знает причину, по которой индексатор связал этот стишок с фразой в его вопроснике: потому что стишок состоял из ничего не значащих слов, но мы хотели, чтобы в нем заключался какой-то смысл.

Может, это комментарий к попытке Лейела найти истоки человечества? Индексатор полагал, что они бессмысленны?

Нет, стишок привязали к фразе "кем мы можем стать". Может, индексатор указывал, что человеческие существа похожи на этот стишок: наша жизнь ничего не значит, но мы настаиваем на том, что в ней есть какой-то смысл. Разве Дит как-то не сказала ему что-то похожее, когда говорила о роли сказителя в общности?

Вселенной не характерна обусловленность. Но человеческий ум настаивает на ней. Поэтому мы придумываем истории, чтобы наложить причинно-следственные отношения на ничем не связанные события, которые происходят вокруг нас.

И на себя тоже, не так ли? Наша собственная жизнь ничего не значит, но мы превращаем ее в рассказ, мы сортируем наши воспоминания, выстраиваем их в причинно-следственные цепочки, заставляем их приобретать смысл, которого изначально не было. А потом мы суммируем рассказы о себе и называем это историей.