Ленинград действует. Книга 3 - Павел Лукницкий

К 5 часам утра 26 июля войска 191-й стрелковой дивизии и другие части 2-й Ударной армии вышли на западную окраину г. Нарва. После ожесточенных уличных боев, к 8 утра взятая штурмом, полностью разрушенная отступавшими гитлеровцами город и крепость Нарва была очищена от врага.

2-я Ударная армия вместе с сомкнувшимися с нею, обошедшими Нарву соединениями 8-й армии без промедления устремились с боями дальше на запад.

Начались упорные бои за укрепленные узлы на высотах Ластиколоний — позиции «Танненберга»…[55]

2 августа

После недельной поездки сегодня я вернулся с фронта простуженный и измотанный. Трястись без передышки несколько суток по бревенчатым, проложенным в болотах дорогам на порожнем грузовике, прыгать на колдобинах и воронках грунтовых дорог, изрытых обстрелами, разбитых тысячами танков и автомобилей, болтаться в пустом кузове, да еще в пыли и бензиновой вони — занятие, вполне исчерпывающее человеческую выносливость!

Я ездил в Нарву, за Нарву и пересек известный всему нашему фронту Нарвский плацдарм, созданный нами еще в феврале этого года, непрерывно во всех направлениях простреливаемый немцами и все эти месяцы и теперь. Был во 2-й Ударной, а потом в 8-й армии, в частности в 201-й дивизии Якутовича, был — к концу поездки — и в тылу этой армии, по сю сторону реки Нарвы, в редакции «Ленинского пути».

Ехал я на грузовике редакции «На страже Родины» вместе с В. Василевским и фотографом И. Фетисовым. Спутники они приятные, товарищи хорошие, с ними было просто.

Первые сутки меня до одурения доводила неуемная головная боль. Поэтому все впечатления от пути в Нарву и от самой Нарвы — как в тумане. Их много.

Шоссе Красное Село — Кингисепп до такой степени избито, что даже следов покрывавшего его асфальта нет, он начисто содран танками, самоходками, гусеничным транспортом. В начале пути, там, где асфальт сохранился, но пробит минами и снарядами, рабочие бригады ставят квадратные и прямоугольные заплатки, их заравнивают катки. Такие попытки хоть что-либо исправить на этом шоссе бесполезны: через день-другой гусеницы танков, вылущив асфальтовые заплатки, оставляют за собой новые глубокие ямы.

Разбитые, погоревшие, разрушенные деревни не производят сейчас страшного впечатления, потому что летняя зелень, цветы, пышные кусты принарядили все, закрыли часть развалин, облагородили весь пейзаж.

Мы достигли Нарвы 27 июля, уже после штурма. Проехав только накануне открывшийся после боев участок дороги от Кингисеппа — бывший передний край, мы приблизились к Нарве часов около шести, при ярком солнце еще жаркого дня.

Остановились на перекрестке шоссе, не доезжая Иван-Города, там, где был прежде собор и где мы увидели холм, состоящий из битого кирпича, окруженный остатками сгоревших, взорванных домов, машин, танков, обозов…

В часы после штурма Нарвы. Июль 1944 г.

Впереди не было переправы. Все, кто подъезжали сюда, опасались бомбежки с воздуха, но деваться все равно было некуда, и тысячи машин, скопившись правее (куда поехали вдоль реки и мы), стояли по многу часов. И каждый человек в эти часы — до глубокой ночи, а то и до утра — думал: вот-вот бомбежка начнется.

По Госпитальной улице, ведущей к бывшему Кирпичному заводу, мы пробрались туда, где наводили в это время понтонный мост. И стали там в пробке на дороге, избитой и пыльной, среди желтеющей озимой пшеницы.

Напротив нас выделялся тусклой зеленой окраской массивный немецкий бронеколпак, в нем уже не было скорострельной пушки, а рядом с ним зияла круглая воронка от авиабомбы, лежали разбросанные колеса, обломки телеги и несло невыносимо трупным запахом. Обочины дороги были минированы, и все же я в конце концов вылез в пшеницу и, лежа, глядел на голубое небо, на горящий за рекой город Нарву, на великолепные, устоявшие от полного разрушения стены и башни древних крепостей — Иван-Города и Германова замка. Вокруг них в овраге продолжались пожары, вздымавшие к небу где черный, а где бурый дым.

Мы вышли на берег переулочком. Он состоял из расщепленных снарядами и раздавленных деревянных домиков да громоздившихся в овраге один над другим блиндажей. На них, не найдя другого места, влезли, замерли танки — замаскированные ветвями и всяким лоскутьем. Тут, на самом берегу, отграниченном от воды кое-где уцелевшим маскировочным забором из тростника, кольев и досок, блуждали среди трофейного хлама полураздетые солдаты. Они сушили свою одежду, варили в котелках на кострах еду, перебирали и складывали разбросанные повсюду боеприпасы. Пройдя краешком берега вниз по течению, мы вновь подошли к наводимому саперами понтонному мосту. В группе офицеров на берегу стоял энергично распоряжающийся генерал-лейтенант Б. В. Бычевский. С нашей стороны работал 5-й понтонный батальон, а с той стороны наводил переправу 21-й. Начальство всякого рода появлялось и уезжало на «виллисах» и «эмках», торопя саперов, волнуясь, что переправа наводится медленно, и стараясь ускорить дело. Оставалось навести совсем немного понтонов, саперы, группами посылаемые за материалами к берегу, кидались по мосту бегом, но они были предельно измучены. Только что на подмогу понтонерам прибыл еще один понтонный батальон — 159-й. Его командир, подполковник П. В. Скороход, с которым мы разговорились, сказал, что саперы еще в три часа утра этого дня были на Вуоксе и работают, совершив сегодня трехсоткилометровый путь.

Автомашины понтонных частей с лодками-полупонтонами тянулись от Ленинграда до Нарвы всю дорогу, то отставая от нас, то опережая. Все они теперь подкатывали сюда, и люди сразу брались за дело. Танки и самоходные орудия, все умножаясь, выстраивались чередой по-над рекой, по взгорку. Они заезжали в пшеницу, накапливались в лощинах, на буграх, среди развалин домов — повсюду. Если бы у немцев нашлись в изобилии самолеты, то они могли бы здесь изрядно напакостить нам, тем паче что зениток в эти часы я нигде на берегу не заметил.

Мы бродили тут и смотрели на все происходившее вокруг часа два или три.

Близко и далеко то и дело взрывались мины, вспыхивали новые пожары — где, казалось, гореть уже было нечему. Лихие любители упражнялись в глушении рыбы ручными и противотанковыми гранатами. В чистый воздух врывались порой волны трупной вони, ветерок, поднимаясь, кружил обрывки газет и всяких немецких бумажек.

Мы бродили по берегу, возвращались к машине, поглядывали на понтонный мост, который и через два, и через три часа все еще готов не был. Мимо меня провели под руки солдата, подорвавшегося на мине, с лицом, превращенным в кровавую кашу. Он держал перед собой распяленные ладони — кости его пальцев были оголены.

Мы опять спустились к воде и решили переправиться через реку на лодке.

Несколько полуразбитых, простреленных лодок, несколько примитивных плотов курсировало от берега к берегу, перевозя на ту сторону боеприпасы и тех, кто умудрялся грести кусками досок. На одной из таких лодок переправились и мы втроем, вместе с какими-то солдатами, коих я по пути учил искусству гребли.

Набегавшую воду мы все вычерпывали котелками. Кое-как перебрались, подплыли к тому участку берега, где мин уже не было, к бывшей пароходной пристани, от которой и следа не осталось.

Солнце садилось в дыму пожаров. Мы направились к городу и только теперь хорошо увидели: город Нарва не существует. За три последующих часа, что мы бродили по его дымным развалинам, я не нашел ни одного уцелевшего дома.

Узкие улицы этого по-средневековому компактного и красивого города заполнены обломками так, что местами пройти невозможно. И даже эти завалы немцами минированы. Характерно: ни в пустых коробках домов, ни в наваленных снаружи обломках не видно никаких следов имущества жителей. Все вывезено немцами заблаговременно или сожжено. Останки города производили бы впечатление древних руин, если бы не продолжавшиеся кое-где пожары и не трупный, выбивающийся из-под развалин запах. За все время наших блужданий мы видели только двух живых местных жителей: подозрительного парня с хомутом в руках и какого-то полусумасшедшего старика.

Поднявшись от берега на когда-то великолепную эспланаду бульвара, мы встретили здесь еще двух людей, но оба они только что, как и мы, переправились с того берега реки. Один из них был старшим лейтенантом контрразведки, а второй — в касторовой шляпе и узком гражданском пальто — оказался тов. Николаем Каротаммом, первым секретарем ЦК КП Эстонии.

Он обратил наше внимание на бывший музей, превращенный немцами в конюшню, — груды навоза заполнявшие разбитый дом, горели.

Глаза этого человека были напряженными и поблекшими, лицо — серым. Мы понимали, что он очень устал и что блуждания по руинам мертвой Нарвы терзают его душу… Против дымящегося, превращенного в сквозящую каменную коробку музея на углу Рыцарской и Садовой улиц столь же зияющим, прогорелым был дом Петра I. Он ничем не отличался от других, обрамлявших страшными, полурассыпавшимися стенами и эти, и все другие нарвские улицы. Дальше по Рыцарской пройти было нельзя. Словно осыпи, сходились в середине ее загромождения мусора и кирпичей. К тому же они были минированы — только наблюдательность и осторожность помогли нам заметить скрытые проволочки. Мы вернулись к эспланаде бульвара.