Из крестьян во французов. Модернизация сельской Франции, 1870-1914 гг. - Eugen Weber

поведения. Полицейских меньше волновала имманентная справедливость, чем нарушения мелких человеческих законов, да и сельские священники, похоже, придерживались аналогичной точки зрения. В этом заключалась их цивилизующая функция. Наряду с этим они обязаны были следить за тем, чтобы их паства соблюдала все формальные и обычные религиозные обряды. Именно по исполнению этих обрядов обычно оценивается приверженность религии. Если в них мало кто участвует, даже по большим праздникам, или они снижаются, то говорят, что религия пришла в упадок. Однако что означало посещение церкви для прихожан?

"В воскресенье крестьяне идут в церковь, - писала мадам Ромье в конце Второй империи, - некоторые из них движимы религиозным чувством, большинство - привычкой или страхом перед тем, что скажут люди". В церковь ходили потому, что это было принято делать в воскресенье, потому что это был один из немногих светских приемов на неделе, потому что это была возможность поговорить о делах или встретиться с друзьями, знакомыми, родственниками. Это было - особенно для женщин, после того как мужчины ухватились за возможности ярмарок, - единственной возможностью выйти из изоляции, в которой жили многие, главным развлечением в ограниченной жизни.

Бизнес и удовольствие сочетались. На мессу ходили в лучшей одежде, а учитывая грязные тележные колеи, это часто означало наличие специальных тропинок - массовых дорог, chemins de messe. Когда прихожане покидали службу, деревенский глашатай делал объявления, публичные распродажи часто приурочивались к ее окончанию, можно было забежать попозже к нотариусу или врачу, заглянуть в таверну, кружок или кафе. Даже если большинство не посещало службу, а занималось своими делами, как в любой другой день, "множество крестьян собиралось перед церковью, обсуждало политику, заключало сделки, заполняло кабаки".

В мире, где не хватало развлечений, церковь давала определенную возможность развлечься. Присутствующим вполне могли "нравиться высокая месса, богатые орнаменты, видение множества статуй святых в своих церквях". Шарль Пеги, писавший о своей бабушке, представлял посещение церкви как удовольствие для одинокого ребенка, выросшего в хижине дровосека в Бурбоннэ в начале 1800-х годов: "Когда она хорошо себя вела, ей разрешали ходить в воскресенье на мессу в деревне - она надевала свои сабо, потому что босиком в церковь не ходят, и она была счастлива, потому что там все встречались, обменивались новостями, узнавали о смертях, браках, рождениях, сплетничали о том, что было.

 

Очевидно, что соблюдение этого правила варьировалось в зависимости от местных тенденций. Андре Зигфрид в своем классическом исследовании указал на связь между гранитным рельефом и изоляцией, консерватизмом и священническими призваниями, которые порождает скалистая почва. Совсем недавно Серж Бонне наметил иерархию соблюдения законов, которая идет от зерновых земель через виноградники к лесу, где они наименее распространены". Но вера и поведение крестьян не переставали колебаться между соблюдением и нарушением. До революции посещение церкви было обязательным, и за пропуск пасхальных праздников грозили религиозные санкции, которые могли привести к серьезному социальному позору. Устранение запретов нарушило это декретированное единодушие. Те, кто до этого тихо не принимал веру (как, например, в Аунис-Сантонже, где насильственное обращение протестантов сделало из них холодных католиков), могли свободно отпасть". Политические разногласия и внутренний раскол 1790-х годов привели в замешательство еще большее число людей, лишили приходы пасторов или отрезали часть общины от единственного священника. В течение десятилетия, по крайней мере до Конкордата 1801 г., многие молодые люди росли без катехизации, целые общины не посещали церковь, другие перестали отмечать традиционные праздники. Декади создали привычку работать по воскресеньям. Отсутствие священников оставляло заключение браков на усмотрение гражданского общества.

 

Это приводило к длительным задержкам перед крещением, если обряд вообще проводился.

Некоторые общины стали полагаться на услуги мирян, которые брали на себя функции отсутствующих священников, совершая крещение, бракосочетание и погребение. В архивах сохранилось немало жалоб на этот счет, особенно на сельских учителей, которых крестьяне обычно выбирали вместо отсутствующего священника. Подобные временные договоренности могли оказаться долговечными. Уже в 1837 г. мы слышим, что Рувр в Луаре отказался принять священника и, что еще хуже, процветает в своем беззаконии: "Крещения и погребения совершаются направо и налево по моде; нет ни мессы, ни исповеди; церковный староста звонит в "Ангелус", школьный учитель читает молитвы за больных, и все идет хорошо".

Каноник Фернан Булар сомневается в том, что революция действительно сильно повлияла на религиозную практику в сельской местности и что в этой сфере многое изменилось до последнего десятилетия или двух десятилетий XIX века. Возможно, он прав. Но там, где раньше было хотя бы внешнее единство, возникли разногласия. Люди, приобретшие церковную собственность и не желающие подчиняться, люди, вступившие в гражданский брак и не желающие получить отпущение грехов, становились центрами местной оппозиции. В общинах, сохранивших сплоченность, таких случаев было немного, но они возникали там, где, как в Бургундии, сохранялась память о жестокости и эксплуатации клерикалов, а также страх перед восстановлением их больших владений. В Маконне, где говорили, что лучше встретить в лесу черного волка, чем белого (цистерцианского) монаха - коварного, мстительного и хищного, - дьявол в некоторых местных легендах выступает в роли героя и торжествует над Христом, опозоренным людьми, которые ему служат. Крестьяне сжигали здесь церкви в средние века и снова в 1789 г., а после этого не заходили. Но даже там, где дорога не была так подготовлена, тяжелые времена подорвали авторитет духовенства. Священники были вынуждены обращаться за помощью к своим прихожанам. Конкурирующие священники обвиняли друг друга в самых страшных проступках, что еще больше снижало влияние церкви.

Но религия была своим министром, так же как государство - судебным приставом и жандармом. И когда после 1830 г. либерально настроенные местные мэры стали противостоять влиянию священников, верных старому порядку, они попытались подорвать их авторитет, поощряя отход людей от таинств.

 

Мы видим, что в церквях, как и в школах, непосещаемость является способом оценки неэффективности. Растущее число трудовых мигрантов, уезжающих в города, усугубляло эту тенденцию. Городские рабочие работали по воскресеньям и праздникам или делали это очень часто. Чем более ответственным был человек, тем больше он работал. Чем менее ответственным был человек, тем чаще он напивался в свободное от работы время. Церковь не замечала их ни в том, ни в другом случае. Как и революция, знакомство с городом не уничтожило религиозные чувства. Оно просто сделало возможным нонконформизм или создало другой вид конформизма. Люди, посещавшие церковь дома, потому что так делали их сверстники, переставали ходить в церковь там, где такое посещение было исключительным. Город лишь предоставил возможность для разрушения практик, "неглубоко укоренившихся в