Миры Стругацких: Время учеников, XXI век. Важнейшее из искусств - Андрей Чертков

— Но телепатии вроде бы не существует, а если случается, то требует бешеных затрат личных усилий и энергии! У людей, я имею в виду; людены — отдельная статья. Как тебе удавалось писать мои видения и мысли? Или я уже так безнадежно отстал от жизни? — требовал я информации: мне необходимо было понять, как все происходило, чтобы определить, блефует он или говорит правду.

— Не знаю, как там насчет телепатии, — признался Леший. — Но все элементарно, Ватсон… Человеческая речь сопровождается вполне определенными биофизическими процессами, которые при современном уровне техники очень четко фиксируются. То же со зрительной информацией — с ней даже проще: снимается с сетчатки и нервных окончаний, дальше — дело техники… Мысли… Оказывается, человек — относительно простой механизм: он мыслит словами, а слова оные, которыми он мыслит, непроизвольно проговариваются им, не превращаясь в звуковую речь, но нужные биофизические процессы происходят. Их-то я от тебя и имел. С образным мышлением чуть сложнее, но механизм близок к считыванию зрительной информации. Конечно, все более смазано и расплывчато, но путем компьютерной обработки информация превращается во вполне кинематографичную или, если угодно, фантоматографичную. И эта обработка идет в режиме реального времени.

— И что, ты любого человека умеешь так видеть?

— Да нет, Кандидушка, пока только тебя, — признался Леший, облегчив мне душу: я уж полагал, что дело совсем плохо. — И это влетело мне в копеечку!.. Но не волнуйся за меня — уже окупилось! Фильм еще не показан до конца, а уже окупилось! Теперь новое кино не остановить! Финансы не то что пошли, они потекли бурным потоком.

«Мутным…» — подумал я.

— Бурный всегда мутный, — отреагировал он. Ему было все равно, говорю я или думаю.

— А как со мной это удалось? — задал я естественный вопрос.

— Неужели ты не помнишь? — удивился он. — С твоего согласия ты прошел через несколько операций, да не морщись, без скальпеля, — засмеялся он, уловив мои представления этих операций. — Тут все тонко, на уровне генной наноинженерии и уникальных технологий ее. Ты стал гипномонстром: ты излучаешь со страшной силой, поэтому тебе ничего не стоило заставить всех плясать под свою дудку и благополучно передавать информацию мне. Ну, про все технические тонкости приема, усиления и передачи рассказывать скучно, да я в этих мелочах и не разбираюсь, но принцип такой. Ты сам согласился на это, у меня есть письменное, и звуковое, и видеосогласие твое, подтвержденное нотариально.

— Да я не собираюсь с тобой судиться, что ты забеспокоился? — усмехнулся я. — Я шел в Город за правдой, и, кажется, я ее нашел. Спасибо тебе, что не поскупился.

— Да не стоит благодарности, ты заслужил.

— И что дальше? Сериал будешь делать?

— Ты же знаешь, я не любитель размазывать сопли по экрану. Шедевр должен быть концентрированным, как удар боксера…

— Или раствор яда, — хмыкнул я снова.

— Ну да, — согласился он. — Если травишь, так трави, а не мучь человека… У меня уже другие планы…

— Значит, я тебе больше не нужен? — поставил я вопрос ребром.

— Да, пожалуй, — после краткого раздумья ответил он. — Ты свободен! Ты мне, конечно, как сын, и мне будет интересно дальнейшее, но я не буду за тобой следить. Просто времени нет, извини. Может, гляну когда-нибудь запись-другую… Или если зритель с ножом к горлу пристанет, сооружу послесловие, эпилог…

— Эпитафию, — продолжил я список вероятных жанров.

— Ну, если тебя гиппоцет сожрет, то и эпитафию, — легко согласился он.

Я почувствовал, что его ничто не обременяло.

— Тогда пошел на хрен, Леший, — от души послал я его. — И не лезь больше в мою жизнь и в жизнь леса. Мы уж тут сами разберемся!

— А как же, конечно, разберешься, Кандидушка! Ты ж теперь, я полагаю, у них Главный Нуси будешь, ведь никто больше истинного положения вещей не представляет и представить не может. Будешь свою Флору уму-разуму растительному обучать…Ты уж не серчай, дорогой, искусство требует жертв, а тебя даже на костре сжигать не пришлось. Если про древность кино стану делать, придется жечь, ох придется, — деловито посетовал великий режиссер. — В жизнь твою лично я лезть не буду, обещаю. Но поскольку кино — это жизнь, не могу гарантировать, что наши роли еще не пересекутся… Прощай, Кандидушка! Благополучно тебе дождаться Навы и найти с ней общий язык, а я пошел на хрен, как ты послал. Хотя на хрена мне на хрен? Что за жизнь хреновая пошла? Хрен поймешь, но хрен с ней, пойду я… И хрен ты меня найдешь… — покаламбурил он на прощание. — А память к тебе вся окончательно скоро вернется, держись… Память — она иногда пострашнее, чем деревом по голове. А я устал на твои вопросы отвечать, сам вспомнишь, и в Город больше ходить не придется… Да, чуть не забыл: ты серьезно отнесись к предупреждению псевдотеток: «Представляешь, как они бредут к Белым Скалам и вдруг попадают в полосу боев!.. Они гниют там заживо, они идут и гниют на ходу и даже не замечают, что не идут, а топчутся на месте… для Разрыхления это только полезно. Сгниет — полезно. Растворится — тоже полезно…» Они никого к себе не впускают и никого не выпускают. Тебя, конечно, на биостанции постарались защитить, но никто не может гарантировать… Они, к сожалению, лучше нас владеют биологическим оружием. Поэтому и мы никого из леса не выпускаем: птиц отпугиваем излучениями, а остальных — огнеметами… Береги себя, Кандидушка…

Я почувствовал, что его больше нет. Оказывается, я все время чувствовал чуждое присутствие, только не мог осознать его. Теперь думалось свободно, но это совсем не значило, что на душе стало легче. Лиловый туман все так же размеренно дышал над озером. Или это озеро дышало, приподнимая и опуская туман?..

И вдруг возникло в дырявой памяти:

Сиреневый туман над нами проплывает,И где-то там (на столбе, что ли?) горит полночная звезда…Кондуктор не спешит, кондуктор понимает,Что с девушкою я прощаюсь навсегда… 

Как-то и не в склад, и не в лад получилось. Но что с дырявой памяти возьмешь? Странно она возвращается, с мусора какого-то.

Однако полночная звезда, оказывается, действительно на небе объявилась. Под кронами деревьев в деревне я редко видел звезды, а здесь над озером их было неимоверное множество — глаза разъезжались в стороны, и голову кругом вело. Такие в этом Городе звезды. Какая из них песенная, так и не понял — все годятся. Но я быстро глаза опустил — нечего мне было искать там, среди звезд; все, что мне надо, оставалось в тумане, слегка светившемся во тьме. От тишины, наступившей после того, как замолчал голос Лешего, стало зябко. Не снаружи, а изнутри. Снаружи несло теплом от озера. Я снова скрючился на камнях, подложив Навину одежду под голову, и моментально заснул.