Век живи – век учись - Козьма Прутков

мелисом и мастикой. – Вдали виден Акрополь, поражающий гармонией своих линий. – На первом плане, у каждой стороны сцены, стоит по курящемуся жертвеннику на золоченом треножнике. – Сцена пуста. – Немного погодя из глубины сцены выходят, с противоположных сторон, два философа: Клефистон и Стиф. Оба в белых хламидах, с гордою осанкою и с пластическими телодвижениями. Медленно переставляя ноги, так что одна всегда остается далеко позади другой, они сближаются постепенно к середине сцены, приостанавливаются, указывают друг другу на жертвенник своей стороны и направляют к тому жертвеннику свои тихие шаги. Дойдя до жертвенников, они останавливаются, возлагают одну руку на жертвенник и начинают:

Клефистон

Да, я люблю среди лавров и роз

Смуглых сатиров затеи.

Стиф

Да, я люблю и Лесбос, и Парос.

Клефистон

Да, я люблю Пропилеи.

Стиф

Да, я люблю, чтоб певец Демодок

В душу вдыхал мне свой пламень.

Клефистон

Фивского мрамора белый кусок!

Стиф

Тирский увесистый камень!

Клефистон

Туники складки!

Стиф

Хламиды извив!

Клефистон

Пляску в движении мерном.

Стиф

Сук, наклоненный под бременем слив.

Клефистон

Чашу с душистым фалерном!

Стиф

Любо смотреть мне на группу борцов,

Так охвативших друг друга!

(Показывает руками.)

Клефистон

Взмахи могучих люблю кулаков!

Стиф

Мышцы, надутые туго.

Клефистон

Ногу – настолько подвинуть вперед!

Оба, смотря друг на друга, выдвигают: один левую, другой правую ногу.

Стиф

Руку – вот этак закинуть!

Оба, смотря друг на друга, закидывают дугообразно: один левую, другой правую руку.

Клефистон

Телу изящный придать поворот…

Оба пластически откидываются: один влево, другой вправо.

Стиф

Ногу назад отодвинуть!

Оба поспешно отодвигают выдвинутую ногу.

Клефистон

Часто лежу я под сенью дерев.

Оба принимают прежнее спокойное положение, опустив опять одну руку на жертвенник.

Стиф

Внемлю кузнечиков крикам.

Клефистон

Нравится мне на стене барельеф.

Стиф

Я все брожу под портиком!

Клефистон

Думы рождает во мне кипарис.

Стиф

Плачу под звук тетрахордин.

Клефистон

Страстно люблю архитрав и карниз.

Стиф

Я же – дорический орден.

Клефистон

(разгорячась)

Барсову кожу я гладить люблю!

Стиф

(с самодовольством)

Нюхать янтарные токи!

Клефистон

(со злобой)

Ем виноград!

Стиф

(с гордостью)

Я ж охотно треплю

Отрока полные щеки.

Клефистон

(самоуверенно)

Свесть не могу очарованных глаз

С формы изящной котурна.

Стиф

(со спокойным торжеством и с сознанием своего достоинства)

После прогулок моих утомясь,

Я опираюсь на урну.

(Изящно изгибаясь всем станом, опирается локтем правой руки на кулак левой, будто на урну, выказывая таким образом пластическую выпуклость одного бедра и одной лядвеи.)

Клефистон бросает на Стифа завистливый взгляд. – Постояв так немного, они оба отворачиваются от своего жертвенника к противоположному, заднему углу сцены и, злобно взглядывая друг на друга, направляются туда столь же медленно, как выходили на сцену. – С уходом их сцена остается пуста. По цитернам ползают змеи, а медяницы продолжают сосать померанцы. Акрополь все еще виден вдали.

Занавес падает.

Черепослов, сиречь Френолог

Оперетта в трех картинах

Выдержки из творений моего отца

Предисловие к творению моего отца

«Черепослов, сиречь Френолог», оперетта

(Было напечатано в журн. «Современник» 1860 г.)

Здравствуй, читатель! Я знаю, ты рад опять увидеть меня в печати; – это хорошо. Это показывает твой вкус. Хвалю тебя! – Ты помнишь – разумеется, помнишь! – мое обещание в «Современнике» 1854 г., в апрельской книжке, познакомить тебя с творениями моего отца и доказать, что весь мой род занимался литературою? – Радуйся: я исполняю свое обещание!

У меня много превосходных сочинений отца; но между ними довольно неконченного (d'inachevé); если хочешь, издам все; но пока довольно с тебя одной оперетты.

Есть у меня еще комедия «Амбиция», которую отец написал в молодости. Державин и Херасков одобряли ее; но Сумароков составил на нее следующую эпиграмму:

Ликуй, парнасский бог! – Прутков уж нынь пиит!

Для росских зрелищей «Амбицию» чертит!..

Хотел он, знать, своей комедией робятской

Пред светом образец явить амбицьи хватской!

Но Аполлон за то, собрав прутков длинняе,

Его с Парнаса вон! – чтоб был он поскромняе!

Не скрываю (да и зачем скрывать?!) этой эпиграммы, порожденной явною завистью. Ты согласишься с этим, когда сам прочтешь «Амбицию»[71].

Представляю на твой суд оперетту: «Черепослов, сиречь Френолог», которая написана отцом уже в старости. – Шишков, Дмитриев, Хмельницкий достойно оценили ее; а ты обрати внимание на несвойственные старику: веселость, живость, остроту и соль этой оперетты. Убежден, что по слогу и даже форме она много опередила век!.. Умный Дмитриев написал к отцу следующую надпись:

Под снежной сединой в нем музы веселятся,

И старости – увы! – печальные года

Столь нежно, дружно в нем с веселостью роднятся,

Что – ах! – кабы так было завсегда!

Несмотря на такую оценку нашего поэта-критика, я