Петроград - Никита Божин

– Я тебя не виню в этом. Так многие считали, многие этим жили, но так больше идти не может. Все мы устали, – отвечала Анастасия, считавшая, что в революции разочаровались все.

– Да ведь и по-другому быть не могло. Я понимаю это иначе. Народ не зверь, и не из клеток на свободу вырвался, а оковы феодального времени пали, вот что. Да, привычная власть исчезла, и народ разгулялся, не готов оказался к такому, но так ведь и не все. Много народа приличного. Не смотри, что рабочие, как будто грубые, все они люди ответственные и порядочные, получше других. Революция назрела, дальше уже ничего не могло быть, – уверенно, по-взрослому говорил Полеев.

– Ты все твердишь своими поэтическими речами. Признайся, Федя, не солги мне, ты все думаешь, что можно отвернуться от страшного ужаса, и веришь, что сможешь быть поэтом, здесь и теперь? Ты ведь за этим все ходишь в эти сообщества? За этим? – взяв мужа за плечи, требовала ответа Анастасия.

– Я слушаю мнения и сам хочу мнение выразить. Настя, милая, послушай же! Не может человек только бытом жить, надо ему еще нечто. В революционное время в Петрограде особенно можно найти нечто особенное.

– И вместе с тем заложить свою жизнь. Давно бы мы уехали, и все прекратилось.

– Еще немного, Настя. Я не менее тебя разочарован, но нельзя отвернуться и забыть. Только представь, где мы, какой масштаб окружает нас, сама история вращается вокруг людей, этот народ ее сам создает, как гончар ваяет из бесформенного состава посуду. И как мы сбежим?

– Иван Михайлович, должно быть, опять в чай что-то тебе налил. В тебе говорит безумец.

– Город и обстоятельства формируют все это.

– И это же формирует все прочее, что ты ругаешь. Сам говорил, что у вас часть рабочих вообще не стабильно появляется или полностью ушли. Все на митингах, собраниях, все стали политически активными. Все сошли с ума! И ты сходишь, но по-своему. Город всех поменял по воле и против нее. А что же мы, страдаем, радуемся или по течению идем?

– Я и сам того не знаю.

Нечего больше обсуждать в тот вечер. Безмерно рождалось противоречий у всякого человека. Происходящее сделало бесплотным прошлое, тревожным настоящее и неопределенным будущее, и именно это глубоко задевало людей. Как найти свое место там, где творится настоящий кошмар для одних и раздолье для других? Теперь сколько людей, столько и восприятий. Каждый голос, каждый жест и эмоция – все сливалось в масштабных революционных декорациях.

Не успевая следить за событиями и поводами для обсуждений, что скоротечно сменяли друг друга, город и его жители то и дело содрогались от очередных потрясений. Совсем недавно случившиеся июльские дни сменились тяжелыми новостями с фронта, и следом за тем в обществе спокойствия становилось все меньше. Каждый новый день казался не лучше прежнего, хоть и ко всякому привыкаешь, но того хуже. Ощущение неизбежного пути куда-то в пропасть, к закату, не покидало того же Нечаева.

Конец августа ознаменовался для Алексея Сергеевича событием, что чудилось логическим продолжением поражений 12-ой армии и всеобщего краха армии, и все это неразделимо с трагедий в самом городе. Ему казалось, что по социальным и экономическим соображениям общество достигло дна, и вот именно теперь настает время, когда дальше просто некуда. Поводов хватало, и революцию он не просто не переносил или ненавидел, но готов стонать от физической боли, что охватывала все тело, стоило ему только о ней задуматься. Если бы какой художник взялся писать образ Нечаева в соответствии с его же личным внутренним ощущением, то данный образ вылился бы на картине подобием Иова, и ни чуть не меньше.

На очередном пике своей тоски и упадка он и услышал впервые о восстании генерала Корнилова. Тогда же обильно пошли слухи о том, что на город движутся верные генералу войска и вот-вот силой возьмут власть. Звучало все весьма грозно и даже страшно, и при этом вполне правдоподобно. Мало всего прошлого, а теперь еще одно потрясение, готовится еще один переворот или что-то на него похожее. Сперва подобные новости нагоняли еще больший страх и ощущение, что вот сейчас-то будет крах уже окончательный, вот сейчас пройдет такая резня, что тогда уж точно никого и ничего не останется, только ветер по пустым улицам.

Слышно, на Петроград движется кавалерийский корпус генерал-майора Долгорукова, 3-й кавалерийский корпус генерал-лейтенанта Крымова и Туркестанская кавалерийская дивизия. Город окружали с нескольких сторон, и эта угроза вовсе не мифическая. Впрочем, угроза ли? Сам Нечаев наоборот рассмотрел и осмыслил ту перспективу, что вот-вот закончится время разгула, и твердая военная власть вернет все, как в прежнее время, чего так хочется. Быть может, не станет легче всецело, но будет, по крайней мере, спокойнее. Так он полагал, а потому горячо и вдумчиво изучал всю поступающую информацию по назревающему делу. Алексей Сергеевич никогда не видел Корнилова и особенно не интересовался его фигурой, знал лишь о его военных успехах, популярности в войсках и его несколько неказистом внешним виде. Представляя в уме русского богатыря, он, все же, вынужден признавать, что генерал не высок, худощав, носит худую бороду, вовсе не как былинный и герой, да и глаза его несколько узковаты. Что же до характера? Должно быть, он и определял сущность этого человека, но никак не внешность. Впрочем, уже порядком устав от последствий февраля, Нечаев думал, пусть хоть какой-то генерал положит этому конец, все ж, не немецкая армия.

Такое развитие событий Нечаев в определенное время даже сам представлял. Размышлял очень просто о том, что нынче кругом происходит немыслимый бардак и единственный, кто способен прекратить не только развернувшуюся вакханалию, кто может полностью уничтожить революционеров, как не армии? В момент подобного осознания ему становилось даже странно от мысли, как прежде генералы не убрали нынешнюю странную власть и полностью не очистили город, этот очаг революции, от ее сторонников.

Новость вызвала в городе определенные оживления, и даже в кругах бытовых об этом толковали. А вот какие реакции творились в политической жизни, Нечаев не знал и даже представить себе не мог. Сам он вечером того дня обсуждал новость с Ольхиным, и они до поздней ночи с жаром спорили и высказывали мнения о том, к каким итогам придут. Ждали спасения, но боялись, что может сделаться еще хуже. В нынешнее время ничего нельзя предсказывать. Вдобавок, узнав о «Дикой» дивизии, Иван Михайлович успел здорово встревожиться, опасаясь, что если эти войска попадут в город, то могут приступить к суровым мерам, не разбирая, кто есть кто, и достанется не только правительству, Советам или тем, кто станет на их пути, но вообще всем подряд. Все это нагоняло лишнего беспокойства и довлело над человеком.

Перспектива военного переворота, в самом деле, всколыхнула действующее правительство и политические массы, и особенно левые. А многие граждане наоборот оказались абсолютно холодны, лишь вздыхали, мол, вот, опять что-то происходит. Не привык народ, живущий долгое время без резких поворотов, к такому, что ни день, то невероятная новость. Все это вызывало новые волнения, домыслы, разговоры или просто молчаливые муки, когда ничего говорить не хочется, человек просто идет по своим делам, а на душе у него камень.

Нечаев проявлял к возникшей теме неподдельный интерес, стараясь лишь не показать свою чрезмерную заинтересованность окружающим, дабы не прослыть ярым сторонником еще одного переворота. Да и неизвестно, чем оно кончится, и как потом на него же будут смотреть. Почти все время он проводил в конторе газеты или метался по городу, узнавал вести и все верил, что это должно положить конец текущим беспорядкам.

Общество, вопреки его надеждам или ожиданиям, встретило новость тихо. Люди скорее недоумевали, и без того апатичные ко многим вопросам, кроме бытовых, они не реагировали особенно яро на новые вызовы. Газеты, конечно, писали о деятельности Корнилова и многие критиковали эти выпады, особенно газеты, склоняющиеся к Советам. Все так странно, точно не по-настоящему, такая волна грядет и никакой паники. Город устал.

Очередной день прошел для Нечаева в волнительном ожидании и тревоге. Он ничего не замечал и не обращал внимания на народ, лишь ждал и верил. Для него все оказалось сконцентрировано на личном восприятии и ожидании. Почти забывшись от суеты и томления, он мчался домой, ожидая каждый новый день с восторгом, хотя и в его душе закрадывался страх, как бы появление Корнилова не стало похоже на кромешный ад, когда город и его жители будут либо загнаны в невыносимые условия или просто убиты. Ведь как знать, что или кто управляет всем этим движением, и к чему это приведет. В таком волнении, опьянев от измышлений, он лег спать, чтобы скорее прошла очередная ночь, и настало завтра.