Все тайны Третьего Рейха - Лин Паль

Есть вещи, которые нельзя забыть.

В той мере, что Либенфельс, Гитлер вряд ли верил в магию и тайные знания, но сама идея казалась ему красивой. А в этом плане он был большой ценитель прекрасного.

Либенфельс же при помощи магических практик желал переустроить плохой современный мир. Эта магия должна была вернуть арийцам власть, честь и родину.

Будущий мир он видел таким: арийцы создадут свое государство. В этом новом справедливом (для арийцев) государстве власть будет принадлежать только им и все высшие должности — тоже. При назначении на такую должность нужно будет пройти простой обмер черепа. Соответствуешь параметрам — хорошо, не соответствуешь — извини. Никакого снисхождения!

Жизнь арийца будет отличной: ему запретят заниматься наемным трудом или другим унизительным занятием ради денег, ариец будет господином, а работать на него станут рабы, то есть те, кто расового теста не прошел. Соответственно, жениться ариец-господин сможет только на полноценной арийке, никаких побочных связей, дети арийца должны быть полноценными и чистыми по крови. Женщина в мире арийцев будет уважаема и любима, но лишена права голоса, ее роль — вынашивание и воспитание новых арийцев. В этом государстве будет настоящая простота и чистота нравов, как в далекие времена, граждане ее будут соблюдать законы и больше всего заботиться о процветании отечества. Они будут здоровыми, сильными, отважными, красивыми, счастливыми. Управляться государство будет королем-магом, власть будет построена по вертикали, и, по сути, — это государство орденского типа, ориентированное на священные войны со странами низшего сорта, не арийскими. Цель — понемногу занять новые земли, навести надлежащий порядок, указать рабам их место и править долго и счастливо.

Такая вот идеальная картинка.

Понятно, что для австрийского немца Либенфельса картинка имела самодостаточную ценность. Он мечтал дожить до воплощения своей мечты. Увы, он не только дожил, он ее даже пережил. Ланц фон Либенфельс умер в 1954 году, через 9 лет после самоубийства Гитлера, через 21 год после его прихода к власти, через 31 год после появления национал-социалистов на политической сцене Германии и через 40 лет после начала Первой мировой войны.

Великая Война

Идеи Либенфельса не могли не найти в дальнейшем отклика в сердцах немцев — для них, считавших себя неправо ущемленными, вопрос крови стал вопросом чести. К этому мы еще вернемся. Но пока что важнейшим казалось определение политической самостоятельности немецкого государства, то есть присоединения к истинно немецкому обществу всех тех немцев, которые невольно оказались вне его границ. Эти немцы за пределами немецкого мира и «помогли» образоваться кризису 1914 года, который завершился кровопролитной мировой войной. Эта война сразу определила противостоящие стороны: Германия оказалась в одной связке с Австро-Венгрией и Италией, а противной стороной выступил блок Антанты — Англия, Франция, США и Россия. Позиции мелких стран определялись согласно их зависимости от крупных. Страны Антанты имели больше возможностей победить, хотя бы потому, что немцам и их союзникам пришлось вести войну на два фронта — западный (Франция, Англия, США) и восточный (Россия). Страны центра были зажаты в смыкающееся кольцо: таким образом союзники собирались «додавить» Германию и вынудить ее к сдаче с последующим земельным переделом.

Если до войны родилась философия, которая ориентировалась на воина-героя, то война как раз и стала тем горнилом, где родились сами герои. Именно эти люди, прошедшие четыре года ада, смогли развить свое духовное-материальное как нечто неделимое, они научились преодолевать страх смерти. Так что секрет успешности «древней арийской» модели осознания мира лежал как раз в четырех годах войны. Начало этой мировой бойни очень многие немцы восприняли как момент очищения, как благую весть. Гитлер, который был тогда патриотически настроенным молодым человеком, тоже воспринял войну как лучшую из возможных новостей: для него воздух вдруг запах озоном, как после грозы.

«Помилуй Бог, — писал он потом, — разве не ясно, что война 1914 г. отнюдь не была навязана массам, что массы, напротив, жаждали этой борьбы! Массы хотели, наконец, какой-либо развязки. Только это настроение и объясняет тот факт, что два миллиона людей — взрослых и молодежи — поспешили добровольно явиться под знамена в полной готовности отдать свою последнюю каплю крови на защиту родины. Я и сам испытал в эти дни необычайный подъем. Тяжелых настроений как не бывало. Я нисколько не стыжусь сознаться, что, увлеченный волной могучего энтузиазма, я упал на колени и от глубины сердца благодарил Господа Бога за то, что он дал мне счастье жить в такое время».

25-летний Адольф Гитлер среди толпы, собравшейся на Одеонплац в Мюнхене 1 августа 1914 года, радуется объявлению войны

В те дни Гитлер уже перебрался в Мюнхен. Там, на Одеонплац, главной площади города Мюнхена, он стоял в массе других немцев и бурно аплодировал началу войны. Он рвался на фронт, хотя тут возникали некоторые сложности: слабое здоровье и австрийское гражданство. Однако ему удалось-таки добиться определения в баварский полк. Для него наступили лучшие дни, незабываемый период земного существования; душа его пела. Позже он так вспоминал это начало пути: «Дело шло о том, быть или не быть германской нации; дело шло о нашей свободе и нашем будущем. Государству, созданному Бисмарком, теперь приходилось обнажить меч. Молодой Германии приходилось заново доказать, что она достойна тех завоеваний, которые были куплены в геройской борьбе нашими отцами в эпоху битв при Вейсенбурге, Седане и Париже. Если в предстоящих битвах народ наш окажется на высоте положения, тогда Германия окончательно займет самое выдающееся место среди великих держав. Тогда и только тогда Германия сделается несокрушимым оплотом мира, а нашим детям не придется недоедать из-за фантома „вечного мира“».

Эти слова написаны были в ландсбергской тюрьме, после пивного путча, так что упоминание недоедающих детей — позднейшее дополнение. В те дни Гитлер не думал ни о каких детях и их безработных отцах. Тогда он шел по велению сердца путем воина — славный солдат на славную войну ради славы Германии и ее единства. Ученик Листа и Либенфельса желал победить или умереть. Смерти, стоит признать, он вовсе не боялся. Среди других новобранцев, наспех (как и он) обученных в тренировочном лагере, Гитлер разительно выделялся: он точно знал, зачем пошел на войну. Ничего личного или сентиментального не было в его мыслях. Как вспоминали его сослуживцы, Гитлер своими мыслями был очень далеко — наверно, на войнах древних ариев, иногда, точно пробудившись, он вскакивал и начинал говорить о справедливости этой войны и о скорой победе. Тогда в этом он был совершенно уверен. Он не пригибался под обстрелом, он вообще не замечал таких мелочей. Удивительно, но ему везло, пули его боялись. Все, что он раньше читал только в книгах и о чем говорили ему философы, нашло теперь адресата: он почувствовал, что такое война. Тяготы переходов, пот и грязь, кровь — его ничего не могло смутить. Близость смерти сделала его ощущения насыщенными. Это вряд ли могли понять солдаты, призванные на фронт без их желания. Это вряд ли могли понять и командиры, выполняющие свою работу. Для Гитлера эта война была свершением сокровенных надежд. Что будет дальше? Единая сильная Германия. А если смерть? Тогда — по Листу — он умрет и снова возродится в сильной личности, такой как Бисмарк, Колумб или Лютер. Он-то знал, что «будет рожден героем»; начнет «свое следующее существование в человеческом облике более сознательно, чем остальные», обеспечит «себе рождение в более подходящих условиях» — ради такого перерождения смерть всего лишь ступень на пути к высотам.

Не стоит думать, что «приживание» на войне пришло к нему сразу. Как нормальный человек, он не мог не страшиться смерти, о чем честно рассказывал позже: «Ужасы повседневных битв вытеснили романтику первых дней. Первые восторги постепенно остыли. Радостный подъем сменился чувством страха смерти. Наступила пора, когда каждому приходилось колебаться между велениями долга и инстинктом самосохранения. Через эти настроения пришлось пройти и мне. Всегда, когда смерть бродила очень близко, во мне начинало что-то протестовать. Это „что-то“ пыталось внушить слабому телу, будто „разум“ требует бросить борьбу. На деле же это был не разум, а, увы, это была только — трусость. Она-то под разными предлогами и смущала каждого из нас. Иногда колебания были чрезвычайно мучительны, и только с трудом побеждали последние остатки совести. Чем громче становился голос, звавший к осторожности, чем соблазнительнее нашептывал он в уши мысли об отдыхе и покое, тем решительнее приходилось бороться с самим собою, пока наконец голос долга брал верх. Зимою 1915/16 г. мне лично удалось окончательно победить в себе эти настроения. Воля победила. В первые дни я шел в атаку в восторженном настроении, с шутками и смехом. Теперь же я шел в бой со спокойной решимостью. Но именно это последнее настроение только и могло быть прочным. Теперь я в состоянии был идти навстречу самым суровым испытаниям судьбы, не боясь за то, что голова или нервы откажутся служить».