Убийственный кайф - Картер Браун

— Ну хорошо! Бегущий Олень пришел за мной, — с нажимом сказал я. — Но зачем?

— Потому что ты теперь у нас вроде источника финансирования, — усмехнулся Голем. — Сечешь?

Сорон посмотрел на него, и тот, плотно сжав губы, отвел глаза.

— Кальвин передала тебе то, что собиралась? — спросил Сорон. — Насчет денег?

— Да она сказала, что ты позаботишься о них. Только я предупредил ее, что деньги лучше держать в банке, а не прятать под камнями.

Судя по лицу Сорона, мои слова ничуть его не обрадовали, но черт его разберет — ведь он всегда выглядел унылым и мрачным, и, чтобы заставить его рассмеяться, оставался лишь единственный фокус — оторвать себе яйца и вручить ему.

— Твои слова, адвокат, не имеют значения, — спокойно и глухо произнес Сорон. — Кальвин хочет, чтобы деньги принадлежали племени и чтобы ты составил документ, по которому она будет получать ежемесячное содержание. Только она хочет, чтобы оно было переадресовано на мое имя.

— Документы уже оформлены, но деньги по ним будет получать лично Кальвин, — не без ехидства сообщил я. — Ей осталось их только подписать. К сожалению, тебе придется согласиться брать у нее наличные, поскольку она не имеет права переадресовывать свое содержание.

Не спуская с меня глаз, Сорон кивнул.

— Хорошо, адвокат. Это не так уж важно. Племя едино. Кальвин подпишет бумаги, деньги попадут к нам, и это послужит лишний раз насмешкой над миром тупоголовых. Неслабый плевок в сторону тех, кто делает деньги, а?

Если это такая отменная шутка, то почему он не смеется, а продолжает пялиться на меня своими мрачными глазищами? Однако он прав. Я не мог помешать Кальвин отдавать ему деньги — скорее всего, не мог!

— Точно, адвокат, — хохотнул Голем. — Отличный повод посмеяться над тобой. Эй, вы! Кто еще хочет посмеяться над адвокатом?

Но никто его не поддержал. Тогда Голем вдруг встал, приблизив ко мне свое потное лицо с ввалившимися глазами. До сих пор мне не удавалось хорошенько рассмотреть его, но теперь, несмотря на грязную физиономию и косматые патлы немытых волос до плеч, стало видно, что он довольно привлекателен. Как и у всех Холлоуэев, у него было смуглое, с правильными чертами лицо. Обыкновенный, симпатичный и очень неглупый американский парнишка из среднего класса, который где-то научился ненавидеть. Может, он почерпнул эту науку из исторических книг или телевизионных программ, подсмотрел у собственных родителей или просто родился таким, но этот парень умел ненавидеть — холодно и расчетливо. Об этом свидетельствовали его глаза и жесткая улыбка.

— Почему ты не пошел домой, когда твоя мать звала тебя? — спокойно спросил я.

— Потому что я не ем с ними за одним столом — вот почему! — огрызнулся он. — А тебе-то какое дело?

— Твоя сестра очень беспокоится. Похоже, ты сильно расстроил свою мать.

— Черт возьми, какое несчастье! — чертыхнулся Голем.

Затянувшись самокруткой, он уставился на меня. Потом выдохнул, и меня внезапно окутало облаком едкого дыма. Часть этой терпкой отравы попала мне в легкие, совершенно не приспособленные для подобной дряни, и ее оказалось вполне достаточно, чтобы я зашелся кашлем. Горло драло, я старался прокашляться, одновременно вытирая слезящиеся и щиплющие глаза.

— Подожди, адвокат, — ехидно сказал Голем. — Я принесу тебе водички.

Вскоре я услышал, как где-то зажурчал кран, потом в мою руку сунули стакан. Я поднес его к губам и сделал маленький глоток. Вода. Вкус вполне обычный. Я сделал еще несколько глотков, и мне стало немного полегче. Першить в горле не перестало, но кашель прошел.

Проморгавшись, я наконец ясно увидел перед собою Голема и схватил его за грудки.

— Ты уже слишком взрослый, чтобы выпороть твою грязную задницу. Судя по твоему дурному воспитанию, этого никогда не делали, — прорычал я. — Поэтому я сейчас исправлю ошибку твоих родителей и тресну тебя…

Голем улыбнулся, и его улыбка расползлась до ушей… и продолжала расползаться дальше и дальше — на всю комнату! Несколько секунд я пытался понять, как это получилось, что улыбка вдруг отделилась от его лица, но тут же забыл об этом; теперь все лицо Голема начало увеличиваться — становилось все больше и больше, пока передо мной не осталась лишь одна огромная влажная от пота пора, находившаяся, как я решил, на самом кончике его носа.

А потом на меня обрушился раскатистый смех, который, как мне показалось, сыпался на меня со всех сторон, словно отскакивавший от стен горох. И сквозь этот смех, будто из самых дальних глубин космоса, до меня доплыл голос:

— Счастливо, адвокат! Приятного путешествия!

Глава 6

Поначалу меня охватила паника, похожая на тот животный страх, который испытывает пациент перед операцией, от исхода которой зависит его жизнь. Ему остается лишь слепо верить в искусство врачей — только на этот раз мне казалось, будто я нахожусь одновременно в сотне клиник, ожидая не менее сотни операций сразу, и доподлинно знаю, что все врачи — шарлатаны.

Я не понял, каким наркотиком меня угостили, но предполагал, что ЛСД. В таком случае, первый опыт ничем особенным мне не грозил, разве что временной потерей способности трезво мыслить. Но разве можно, черт побери, быть уверенным, что мне подсунули именно ЛСД?

Мой мозг словно вскрыли пневматической дрелью, и я заглянул в него, будто в освещенный тоннель, ведущий к центру земли, и на самом его дне разглядел лишь одно… Страх! Я ринулся вниз, слегка обеспокоенный, чем все это закончится, и начал падать. К тому времени, как я достиг дна, я уже знал, что вызывало мое беспокойство.

Но еще до того, как я очутился на дне, я принялся блуждать по комнате в поисках выхода, то и дело проходя мимо распахнутой двери. Я знал, что дверь где-то здесь и я могу запросто выйти в нее, но у меня это никак не получалось — потому что на самом деле я не шел… а падал, падал к центру земли и снова ощущал одно: страх!

Я бросился к двери, — к тому, что считал дверью, — но она оказалась лишь видением, потому что я со всего маху врезался в стену. Кажется, я даже вскрикнул, но потом совершенно неожиданно успокоился. Паря в неком другом измерении, мой собственный мозг с любопытством наблюдал за парнем, который бился головой об стену. Осторожно, слой за слоем, я отделил боль, и она отступила, становясь все слабее и слабее, хотя и не пропала совсем, напоминая о себе легким покалыванием в каждом нервном окончании моего тела. Сосредоточившись, я почувствовал головную боль на кончике большого пальца ноги — только там ее вовсе не было. Это было всего лишь ощущением боли. Проследив источник болевых волн, я обнаружил его в том месте, где мой лоб тесно соприкасался со стеной, после чего голова перестала разламываться и боль, подобно случайной волне на зеркальной глади озера, исчезла, растворилась вдали. И затем: Покой! Я больше не был в комнате. Я был нигде! Я был везде! И сразу же пол, стены, потолок — растворились, и небеса разверзлись. Я видел — и более того, понимал — природу всего сущего. Но самое главное — я знал все! Высший Судия Робертс, небожитель и верховный правитель, парящий в Космосе и наблюдающий за проносящимися мимо со свистом атомами!

Я так высоко взлетел за пределы этого мира, что, быть может, уже никогда не вернусь обратно. Но меня это ни капли не беспокоило. Здесь было прекрасно, и я не желал возвращаться. То место, где я парил сейчас, казалось совершенно реальным, то самое место, где скромный земной адвокатишко носился взад и вперед, развлекаясь игрой под названием «Сотворение Жизни Через Достижения Разума», — место это было таким настоящим.

Теперь, воспарив над иллюзорностью, я купался в стопроцентной реальности, и она в самом деле окружала меня. Это было столь прекрасно! Столь умиротворяюще! Паряще…

На какое-то время я исчез в окрестностях Черной Дыры. Обернувшись плотной оболочкой чувств и ощущений, я плыл сквозь пространство, где единственный цвет, единственное движение существовали лишь в крохотных электрических разрядах, ярко вспыхивающих глубоко внутри моих глазных яблок.

Немного погодя я осознал, что лежу с закрытыми глазами на кровати и кто-то тянет меня за ногу. Только я будто бы и не лежал, а лишь наблюдал со стороны, как я лежу. И поскольку я находился вне своего тела, то решил, что смогу не открывая глаз определить, что происходит с моей ногой. Но почему-то не смог. А когда мою левую ногу оставили в покое и принялись за правую, я, с трудом преодолевая полную расслабленность, открыл один глаз. И сразу же увидел тонкую белую руку, держащую какой-то непонятный предмет, в котором я с трудом распознал брюки. И лишь когда две нежные ручки с изящными короткими пальчиками принялись расстегивать мою рубашку, я догадался, что брюки — мои.

Открыв второй глаз, я постарался сконцентрироваться на упорядочивании атомов в своих глазных яблоках, пытаясь разглядеть, что же находится за расплывчатыми очертаниями рук. Такая реорганизация атомов потребовала немало ухищрений, поскольку в моих прежних глазах все так перемешалось, что они больше походили на яичницу-болтунью; однако мне удалось и это. Неожиданно я ощутил, как я могуществен. Ведь теперь я управлял всем — даже атомами в собственных глазах! И я не просто в это верил — я это мог!